Чтение онлайн

хранились там в сундуках. Я открыла окна в большом зале и все четыре двери в комнаты, две

двери в проходную комнату, которая принадлежала моей матери, и двенадцать окон в пяти

спальнях. Лишь чердачное окно над лестницей я не тронула, оно было затянуто толстым

слоем паутины. Сотни пауков годами плели здесь свои сети, старые свалявшиеся сети, в

которых кроме засушенных мух, возможно, висели и трупы её бывших обитателей. Все

паутины вместе представляли собой мягкий белый материал, молочный световой фильтр,

прямоугольный и матовый. Я подумала о мягкой сетке морщин на щеках Берты. Она была

связана настолько большими петлями, что дневной свет, казалось, просвечивал через её

кожу. Берта стала с возрастом прозрачной, а дом стал непроницаемым.

— Но оба запутаны, — громко сказала я чердачному окну и паутина колыхнулась от

моего дыхания.

Здесь наверху стояли огромные старые шкафы, здесь мы играли, Розмари, Мира и я.

Мира была немного старше Розмари и на два года старше меня. Все говорили, что Мира

очень спокойная девочка, но мы так не считали. Хотя девочка мало говорила, везде, где она

появлялась, распространялась странное беспокойство. Не думаю, что дело было в чёрных

вещах, которые Мира всегда носила. Тогда это не было необычным. Беспокойство было

больше в её продолговатых карих глазах, в которых между радужкой и нижним веком всегда

виднелась белая полоска. И из-за чёрной полоски подводки, которую она всегда рисовала на

нижнем веке, её глаза выглядели так, как будто были перевернуты на лице. Верхнее веко

висело тяжело, почти до зрачка. В её взгляде было что-то хищное и в то же время

чувственно-томное, потому что Мира была очень красива. Со своим маленьким тёмно-

красным накрашенным ртом, с чёрным каре и подведёнными глазами, подруга выглядела как

зависимая от морфия кинодива немых фильмов; ей было лишь шестнадцать, когда я видела

её в последний раз. Розмари тоже должно было исполниться шестнадцать через несколько

дней, мне было четырнадцать.

Мира не только одевалась в чёрное, но и ела только чёрное. В саду Берты она собирала

ежевику, чёрную смородину и очень спелую вишню. Когда мы втроём устраивали пикник, то

всегда брали с собой горький шоколад или чёрный хлеб с кровяной колбасой. Мира читала

только те книги, которые обёртывала в чёрную обложку, слушала чёрную музыку и мылась

чёрным мылом, которое ей присылала тётка из Англии. В художественном классе она

отказалась рисовать акварелью и рисовала лишь тушью или углём, но делала это лучше всех,

а так как учительница рисования питала к ней слабость, то позволяла ей рисовать как та

хотела.

— Хватит и того, что мы рисуем на белой бумаге, хуже может быть только цветной

рисунок на ней! — говорила Мира пренебрежительно, но рисовала с удовольствием, что

было заметно.

— А ты принимаешь участие в чёрных мессах? — спросила тётя Харриет.

— В них нет пользы, — спокойно говорила Мира и смотрела на мою тётку из под

тяжёлых век, — хотя там тоже всё чёрное, но слишком громко и не аппетитно. Ведь они

также не состоят и в ХДС ( прим.ред. — христианско—демократический союз, политическая

партия в Германии, символом которой является чёрный цвет), — добавила она с медленной

улыбкой. Тётя Харриет рассмеялась и подала ей коробку с шоколадными пастилками "After

Eight", Мира кивнула и взяла из неё вытянутыми пальцами один чёрный пакетик.

У Миры была лишь одна страсть, одна, которая была не чёрной. Она была яркой и

изменчивой, и ослепительной — Розмари. Что стало с Мирой после смерти Розмари не знала

даже тётя Харриет. Она знала лишь то, что Мира в деревне больше не живёт.

Я встала коленями на один из сундуков и опёрлась руками на подоконник. Снаружи

трепетали листья плакучей ивы. Ветер, я почти о нём забыла из-за летней жары Фрайбурга и

за бетонными стенами университетской библиотеки. Ветер был врагом книг. В специальном

зале для старых и редких книг нельзя открывать окна. Никогда. Я представляла себе, что мог

бы сделать ветер с отдельными листочками почти трёхсот семидесятилетнего манускрипта

Якоба Бема "De signatura reru" ( прим.ред. — Об обозначении вещей, лат.яз. ) и почти снова

закрыла окно. Здесь наверху было множество книг. В каждой комнате стояло несколько, в

большой комнате, от которой отходили все остальные комнаты на этаже, хранилось всё, что

нельзя было хранить в подвале: всё из ткани и, конечно, книги. Я высунулась из окна и

увидела, как вечнозелёная роза переползла через крышу над входной дверью и перила

лестницы, через маленькую стену и ниспадала около лестницы. Я соскользнула с сундука

назад в комнату, мои колени болели. Хромая я бродила вдоль книжных полок. Юридические

комментарии, чья бумага бесформенно распухла, почти раздавили хрупкую книгу

"Последний ребёнок и первая мировая война", изломанный корешок "Последнего ребёнка“

носил старонемецкое название. Я вспомнила, что внутри шрифтом Зюттерлина детским

подчерком было написано имя моей бабушки. Собрание сочинений Вильгельма Буша мирно

прислонилось к автобиографии Артура Шницлера. Здесь стоит "Одиссея" а там "Фауст".

Кант прижался к Шамиссо, письма Фридриха Великого стояли спиной к спине к книге

"Юная домохозяйка Пуки". Я пыталась понять, были ли книги произвольно засунуты друг

рядом с другом или же они были расставлены в соответствии с конкретной системой.

Возможно по особому шифру, который я знаю и должна расшифровать. Но они,

определённо, не были расположены по размеру. Алфавитные и хронологические

последовательности также исключались, как и по издательствам, родинам авторов и по

темам. Значит по системе случайности. Я не верю в случайности, но верю в систему