Чтение онлайн

случайности. Если случайность становится систематической, она, в конечном счете,

перестаёт быть случайной и от этого, если этого нельзя избежать, становится предсказуемой.

Всё остальное было несчастным случаем. Послания корешков книги остались для меня

загадкой, но я намеревалась ещё об этом подумать. Со временем я обязательно что-нибудь

придумаю, в этом я была уверенна.

Который сейчас час? Я не ношу наручных часов, поэтому полагаюсь на часы в аптеках,

бензоколонках и ювелирных лавках, на вокзальные часы и будильник моих родственников. В

доме было много великолепных часов, но ни одни из них не ходили. Мысль о пребывании в

этом месте без часов обеспокоила меня. Как же долго я рассматривала книжные полки? Уже

позже полудня или нет? Паутина на чердачном окне за то время, что я провела здесь наверху,

возможно стала ещё толще. Я посмотрела наверх, на мерцающий прямоугольник и

попробовала себя успокоить тем, что начала думать о времени шире. Ну, ведь ещё не ночь,

вчера были похороны, сегодня суббота, завтра будет воскресение, на послезавтра я взяла

себе выходной, а потом я тоже поеду в Бадише. Но у меня не получалось. Я бросила на

полки с книгами последний взгляд, закрыла окна в верхних комнатах и спустилась по

лестнице, которая даже после того, как я уже спустилась, ещё некоторое время

поскрипывала.

Я схватила свою дорожную сумку и нерешительно остановилась посреди холодного

коридора. После такого долгого времени и возможно впервые, я была одна в доме и

чувствовала себя как на инвентаризации. Что ещё тут было, а чего не было, а что я просто

забыла. Что же стало на самом деле другим, и что со временем просто кажется другим. Через

стеклянную входную дверь я видела розы, солнце на лугах и луга. Где бы мне устроится?

Наверное, лучше будет наверху, нижние комнаты всё ещё принадлежали моей бабушке, хотя

последние пять лет она в них даже не входила. В доме престарелых Берта была почти

тринадцать лет, но мои тётки часто забирали её после обеда домой. Но в какой-то момент

она уже не хотела, а потом уже и не могла ни садиться в машину, ни ходить, ни говорить. Я

открыла дверь в спальню Берты, которая находилась около кабинета и её окна тоже

выходили на двор с липами. Жалюзи были опущены. Между двух окон стоял туалетный

столик Берты. Я села на стул и посмотрела в большое створчатое зеркало, которое было

похоже на раскрытую книгу. Мои руки потянулись к боковым частям зеркала и немного

прикрыли их. Как и раньше, я увидела своё лицо в бесконечных отражениях

противоположных зеркал и мой белеющий шрам. Я видела так много своих отражений, что

уже и не знала, где же я на самом деле. Только когда я полностью закрыла одну из створок, я

нашла, наконец, выход.

Я снова пошла наверх и широко распахнула окна. Здесь наверху, стояли старые шкафы

с некогда великолепными нарядами из нежных, мятых тканей. Я носила их все ещё ребенком

и ощущала на своей коже. Там стояли старые сундуки с накрахмаленным постельным

бельём, ночными рубашками и скатертями с монограммами моей прабабушки, тёти Анны и

Берты, подушки и простыни, шерстяные одеяла, перины, вязанные пледы, кружевные пледы,

вышивки и длинные полотна прозрачных белых гардин. Потолочные балки казались

оголёнными, а двери зияли пустотой. И вдруг внутри меня что-то разорвалось, и я

расплакалась, потому что всё было таким ужасным и в то же время прекрасным.

Но было время, я плакала и чаще.

Мою сумку я поставила в бывшую комнату моей матери, в проходную комнату. Из

бокового кармана я выудила свой кошелёк и быстро сбежала по лестнице. Если по ней

бежать, то она лишь коротко вскрикивает. Я схватила ключ, который висел на крючке около

двери, открыла входную дверь, колокольчик на входе звякнул, и закрыла за собой дверь.

Вниз по лестнице, вдох розового аромата, короткий взгляд на террасу, раньше здесь была

оранжерея; быстрее, быстрее, через розовую арку и низкие садовые ворота, и я оказалась на

улице. На заправке за углом можно будет купить чего-нибудь из еды. У меня не было

никакого желания идти в супермаркет и видеть трясущиеся головы деревенской молодежи, и

чувствовать любопытные взгляды людей, которых на улице явно стало больше.

На заправке было много народу. В субботу всегда мыли машины, это было здесь

ритуалом. В магазинчике стояли два паренька перед полками с шоколадными батончиками и

глубокими задумчивыми морщинами на лбах. Они даже не взглянули на меня, когда я

протиснулась мимо них. Я купила молоко и чёрный хлеб, сыр, бутылку яблочного сока и

большой стакан поливитаминного кефира. Кроме того газету, упаковку чипсов и плитку

орехового шоколада на всякий случай. Нет, лучше две плитки, для перестраховки. Я же

могла всегда вернуться и купить ещё орехового шоколада. Быстро к кассе. На выходе я снова

увидела обоих пареньков, погруженных в свои мысли, на том же самом месте.

 На кухонном столе Берты мои покупки выглядели неправильно и глупо. Хлеб в

пластиковой упаковке, сыр в пачке и пёстро-яркий стакан кефира. Наверное, всё же было бы

лучше сходить в супермаркет. Я взяла сыр в руку: шесть одинаковых жёлтых

прямоугольников. Эти долгохранящиеся продукты были странными, наверное, когда-нибудь

и этот сыр выставят в местном музее мельничного клуба. В библиотеке я как-то видела книгу

об искусстве еды, в ней были фотографии экспонированной еды. Сама пища испортилась,

фотографии остановили процесс гниения, книге было более тридцати лет. Провизию точно

выкинули, тысячи бактерий поглотили её, но на этих пожелтевших глянцевых страницах она

запечатлена в виде культурного наследия. В консервировании было что-то безжалостное,