Чтение онлайн

— А все остальные, они тогда уже тоже тут были?

— Почти все. Ольги не было, она потом приехала, примерно через полгода. Зато Илюшка почаще тогда здесь бывал, он еще жениться только собирался, все себе невесту подыскивал, никак ни на ком остановиться не мог. Да, хорошо тогда было!

Женька прерывисто вздохнула и, уже уходя от воспоминаний, заговорила как-то неестественно быстро, возвращаясь к основной цели разговора: поддержать Марину:

— Да и сейчас тут неплохо! Так что ты, Марин, главное, не волнуйся, тебе сейчас вредно, ни из-за чего не переживай, а то на тебя смотреть нельзя без слез, ей-Богу: дрожишь вся, дергаешься, мысли, что ли, в тебе дурные бродят? Да гони ты их куда подальше, все у тебя будет хорошо, вот увидишь! Слышишь, что ли?

— Слышу, — тихо отозвалась Марина. В голове у нее все окончательно перемешалось — благодарность, гадливость, сочувствие, собственная беспомощность, когда ни себе, ни этой, прежней, оставшейся в прошлом, Женьке помочь ничем не можешь, а как хочется и ей помочь, и себе заодно, как хочется! — Женя, — неожиданно для самой себя спросила Марина, — скажи, рожать очень больно?

— Да ну, — фыркнула Женя, — совсем не больно. Придумывают больше. Для важности. В жизни много чего и похуже бывает. Да не думай ты сейчас об этом, говорю тебе: теперь все будет хорошо.

Из кухни Марина снова возвратилась в столовую, которая, судя по всему, была центром здешней жизни. Огромный полированный дубовый стол, тщательно вытертый ею и Женькой, блестел в лучах яркого полуденного солнца. Лишь матово выделялись на его поверхности круги от неосторожно поставленных кем-то кастрюль.

В столовой никого не было. Марина на цыпочках подошла к роялю, тихонечко откинула крышку и осторожно надавила на клавишу. Инструмент отозвался неожиданно чистым глубоким звуком.

Воровато оглянувшись, Марина села на вертящийся стул и вполтона заиграла. Она не очень хорошо играла, давно к клавишам не прикасалась, но когда такой красавец стоит прямо перед носом, как тут удержишься?!

Слушать, впрочем, все-таки было можно. Во всяком случае, закончив, Марина убедилась, что на звуки музыки слетелись, как бабочки на огонь, обитатели Крольчатника. На лицах нарисовано было явное желание слушать дальше.

Оглядевшись, Марина не без удовольствия отметила присутствие Валерьяна с Соней на руках. Чуть поодаль, опершись о подоконник и покусывая кончик косы, стояла Джейн. У самых дверей, изо всех сил стараясь не шуметь, застыли Кит с близнецами, за их спинами, практически уже за дверью, угадывался Димыч. Его не было видно, но заговорил он первым.

— Ты хорошо играешь, — сказал он. — Еще что-нибудь сыграй.

— А ты петь умеешь? — спросила Соня. — Лучше спой нам песенку.

— Песенку? — Марина засмеялась. Ей стало неожиданно весело, все печали и тревоги отступили, стоило ей почувствовать хоть в чем-нибудь над кем-нибудь превосходство, пусть даже в такой скверной игре — зато на таком роскошном рояле! — и пусть даже над малолетками. Они были здесь у себя дома и потому чувствовали себя хозяевами, они этого и не скрывали. А вот играть они не умели. И она запела. Сперва спела Соне про розового слона, потом Димычу про трех танкистов, напоследок близнецам, которые попросили что-нибудь по-иностранному, про Билли-Боя.

Валерьян, пока слушал Марину, молчал, и она с грустью вспомнила, что за весь день он не сказал ей ни слова, а скоро полдня пройдет. Но грусть эта сейчас же отступила на дальний план. Марина видела, как блестят глаза у Сони, и вспоминала себя в этом возрасте. В какой восторг она приходила, когда при ней кто-нибудь играл! Мысль о том, что она, Марина, способна вызвать в ком-то это всепоглощающее, пьянящее чувство восторга, окрыляла Марину и давала ей возможность примириться с такой непреложной истиной, что роли окончательно и бесповоротно поменялись.

Отныне и никогда уже не сидеть Марине у кого-то на ручках, не смотреть восторженно, не слушать самозабвенно такую, прямо скажем, далеко не виртуозную игру. Но какое имеет значение, как она играет? Важно лишь то, что играют не где-то там, в мертвом безвременье кассет или дисков, а при тебе, здесь и сейчас.

Марина допела и доиграла близнецам на «бис» «Hello, Dolly», и едва успел отзвучать последний аккорд, как над самым ее ухом раздалось:

— Браво! Ай, браво!

Мгновенно вся сжавшись, Марина испуганно обернулась. У нее за спиной стояла Алена.

— А я и не знала, что ты играешь! Валька, а ты почему не рассказывал?

— Я и сам не знал, — признался Валерьян.

— Эх, ты! Будет кому теперь играть с Ольгой в четыре руки. А то я к этому бегемоту со школы не подхожу. Одно время на гитаре бренчала, а теперь и вовсе забросила. Руки не доходят.

Алена не слишком натурально вздохнула и вышла так же бесшумно, как и вошла.

— Сыграй еще что-нибудь, Марина! — попросила Соня.

Марина улыбнулась.

— В другой раз, маленькая! — И сама первая заговорила с Валерьяном: — Ну а ты где бродишь все утро?

— А что? — настороженно ответил Валерьян.

— А то! — в тон ему отозвалась Марина. — Бросил меня на съеденье тиграм, а сам исчез.

— Тиграм? — искренне изумился Валерьян. — Это Женька тебе, что ли, тигр? Да ее саму кто захочет съест.

— Не только Женька. Сам же говорил, тут куча народу. И вообще, приехали вроде вместе, а ты меня будто и не замечаешь. — В голосе Марины помимо ее воли послышались слезы.

— Ну-ну, только истерик не закатывай, мышь.

Валерьян аккуратно поставил Соньку на пол и, быстро подойдя, обнял Марину.

— Ты чего, мышь глупая? — бормотал он, ласково целуя ее в сами собой закрывающиеся глаза. От такого знакомого «мышь» у Марины защипало в носу, из-под сомкнутых ресниц показались слезы. Она чувствовала себя такой покинутой, совсем маленькой и несчастной. «Сейчас же, немедленно перестань плакать!» — как в детстве, твердила себе Марина, но, как в детстве, ничего у нее не получалось. Слезы катились градом, плечи вздрагивали.

Валерьян растерялся. Он гладил ее по спине, целовал, говорил ласковые слова, ничего не помогало. Ей просто необходимо было выплакаться. В конце концов это стало понятно и Валерьяну. Усевшись в глубокое, почти как у него дома, кресло, он усадил Марину к себе на колени и качал ее, баюкал, как маленькую. Дети стояли молча, потом куда-то исчезли. Наконец они остались вдвоем. Ей столько надо было ему сказать, о стольком расспросить! Но она ничего не говорила и ни о чем не спрашивала, просто плакала, молча прижимаясь к нему все теснее и теснее и молясь про себя: только бы никто сюда сейчас не вошел!