Чтение онлайн

Автомобиль Гобсона мчит нас. С какой-то радостью, смешанной с любопытством, я смотрю на развевающийся на передке британский флажок. Странная вещь жизнь!

Гобсон правит сам. Это не мешает ему повернуться ко мне.

— Я получил рецепт «Метрополитена», — с гордостью заявляет он.

Мы едем вдоль площади Пушек. Приходит мой черед удивить его:

— Вы знаете, что я получил назначение в Бейрут?

— А, очень рад! — замечает он. — На какой род службы?

— Второй отдел, разведка.

У него вырывается жест удивления. У меня такое впечатление, что он ничего не знал.

— О, так, значит, мы с вами теперь собратья по ремеслу! Это, право, очень любопытно.

Автомобиль останавливается у дверей французского ресторана.

— Я вас привез обедать сюда, — говорит он, — потому что здесь подают в саду. Ночь чудесная, и москитов мало.

По-видимому, он не очень обеспокоен, узнав, что я являюсь его противником.

И вот мы сидим за столиком друг напротив друга. Гобсон составляет меню. Его рыжие брови сосредоточенно хмурятся, образуя складку на лбу. Горлышки бутылок выглядывают из ведерок со льдом. Я чувствую себя так же напряженно и бодро, как в утро наступления, когда на рассвете просвистит, бывало, первая пуля и верблюды поворачивают свои длинные лысые шеи в ту сторону, откуда она летит.

— Майор!

~— Зовите меня просто Гобсон.

— Хорошо. Итак, Гобсон, я задам вам первый вопрос. Вы мне ответите?

— Спрашивайте.

— Каким качеством должен, по-вашему, обладать хороший офицер службы разведки?

— Ваш вопрос очень странный, — заметил он.

Его глаза блуждают вдали по черному рейду, где мелькают красные огоньки.

— Вы можете мне ответить?

— Гм! Могу. Первое — сильно любить свою страну, — при всех обстоятельствах любить ее.

— Это само собой разумеется. А затем?

— А затем… Надо быть не совсем дураком.

— Согласен. А затем?

— А затем, затем — быть сильным, спортсменом, — вы понимаете: никогда не знаешь, что может случиться.

— Хорошо, а еще что?

— А еще… Он колебался.

— А еще что? Вы не хотите мне сказать?

Он всматривается в меня долгим пытливым взглядом.

— После, — серьезно отвечает он.

Мое свидание с Вальтером было назначено на семь часов вечера. Я провел день не безмятежно фланируя, как предполагал, а выполняя кое-какие мелкие дела. Прежде всего — формальности по выписке из госпиталя. Меня облепил целый рой врачей, служителей, сиделок. Казалось, я уезжал на Антильские острова, а не оставался в Бейруте. Предупредительность этих славных людей не помешала, однако, тому, что один из моих погребцов делся неизвестно куда, и мне пришлось потерять чуть не все утро на его розыски. Затем не оказалось свободных автомобилей. Меня заставили потерять целый час в ожидании машины, которая так и не явилась. Было уже за полдень, когда, потеряв терпение, решили предоставить мне коляску. Я вздохнул с облегчением, когда она помчала меня наконец, со всем моим багажом, по направлению к зданию депо.

В Киликии я знал капитана де Таверно. Мне даже не понадобилась рекомендация полковника Приэра, — он сам предоставил мне лучшую из комнат, какими он располагал. Я не спеша приступил к своему скромному устройству, тем более скромному, что при мне находилась лишь незначительная часть моего багажа. Остальное — несколько ковров, тканей, книги — осталось в распоряжении мегаристов, в Пальмире. Нечего было и рассчитывать получить их раньше двух недель. В ожидании я устроился как только мог лучше с философским спокойствием человека, в течение семи лет не спавшего и двух ночей подряд в постели. Постель в моей новой комнате показалась мне комфортабельной. Сетка от москитов была почти новой. Но что значат все эти мелочи для человека, сердце которого переполнено радостью, подобно моей!

Здания депо расположены приблизительно в двух километрах от города, по дороге в Дамаск, немного не доезжая виллы верховного комиссара. На трамвае, который останавливается как раз в этом месте, можно доехать в четверть часа до самого Бейрута. Я не сел на трамвай и опять позволил себе роскошь проехаться в коляске. В то утро я уже начал тратить двухмесячное жалованье, которое не трогал в течение своего пребывания в госпитале. Редко мне случалось чувствовать себя таким богачом. Тем не менее дорогой я, для очистки совести, сделал маленький подсчет. Поездка из депо в город стоила двадцать пять пиастров, то есть пять франков. Значит, если каждый раз для этой поездки нанимать экипаж, то это будет мне стоить двадцать франков в день. Двадцать франков! Семь тысяч триста франков в год — треть моего жалованья. Об этом нечего было и думать. На секунду я вспомнил о Гобсоне, у которого был собственный автомобиль. Но, клянусь, ни капли горечи не примешивалось к этому простому констатированию факта. Я с легким сердцем следовал великому принципу французских офицеров за границей, который заключается в том, чтобы жить лучше, чем живут их иноплеменные соперники, располагающие в два или три раза большими средствами.

Шел седьмой час. Начинало смеркаться. Я сел на террасе неизбежного Курзала в уголке, где меня скоро отыскал Рош. С ним был лейтенант спаи Блари, с которым он меня и познакомил.

— Ты виделся в Вальтером? — спросил я его.

— Да.

— Обедаем сегодня вместе?

— Да.

— Он не очень сердился за вчерашнее?

— Он был очень недоволен, особенно когда узнал, ради кого ты им пожертвовал.

— Это ты сказал ему?

— Нет, не я.

— Кто же в таком случае?

— Уверяю тебя, не я. Ты не знаешь Бейрута. Здесь все становится известным через четверть часа.

— Забавно! Но в конце концов Вальтер придет, а это главное.

Я счел своим долгом разузнать у своих приятелей имена молодых женщин, болтавших на террасе в обществе нарядных офицеров, англосаксонцев, в рубашках с вырезом; прислоненные к ножкам столика теннисные ракетки стояли неподалеку от их владельцев.

— Вот жена испанского консула. А это дочь президента Сирийской конфедерации. Там жена ректора американского университета. Вот мадам Приэр, жена начальника Главного штаба, со своими двумя дочерьми. Вот жена персидского консула, красивейшая женщина Бейрута, с графиней Орловой.

— А эти? — спросил я, указав на двух молодых женщин, одетых одинаково, в розовый батист; они смеялись как безумные, посасывая свой шербет.

— Это, дорогой мой, две подружки, две птички Гобсона. Разве этот скрытник тебя еще не познакомил с ними? Благосклонность первой он разделяет с таможенным начальником великого Ливана и закрывает глаза на увлечение другой великолепным епископом Дамаска. О, знаешь, здесь скучает только тот, кто хочет скучать. Смотри, вот и твой англичанин!

Гобсон пробирался между столиками. Он направлялся к молодым женщинам в розовом. Они, все еще смеясь, протянули ему ручки, которые он расцеловал. И почти в тот же миг обернулся в мою сторону, как будто они указали ему на меня. Бросив их, он направился к моему столу. Я представил его своим товарищам. Они обменялись довольно сухими приветствиями.

— Вы обедаете со мной?

— Не каждый же вечер, — заметил я с улыбкой.

— Да, да. Я в обществе двух дам, и они желают с вами познакомиться.

— Уверяю вас, это невозможно. Не сегодня. Я пригласил одного человека.

— Значит, завтра вечером?

— Но…

— Да, да, я так хочу. Приходите ко мне, я жду вас в восемь часов. Без опоздания! Я должен показать вам свою замечательную коллекцию кастетов.

— Хорошо, — сказал я, не желая затягивать беседы, которая велась стоя.

— Ну что ж, — заметил Рош слегка обиженным тоном, когда тот расстался с нами, — можно сказать, что его так и тянет к тебе. Может быть, ему хочется уступить тебе подругу епископа.

— Чем говорить глупости, ты бы лучше рассказал мне про всех этих красавиц. Вот эта, — кто она такая, эта, в забавной шапочке из черного бархата с венком из белых маргариток?

— Ее шляпа, — возразил Блари, — та самая, которая описана в «Леви и Ирен». Она ею очень гордится. Это мадам Назри, маронитка 2 .