Чтение онлайн

Она приоткрыла занавеску и выглянула наружу: рабы остановились перед лестницей Гордиана — той самой, одна половина которой всякий раз корчится, как живая, под ногами идущего и ранит ступни, а вторая, мертвая, всегда неподвижна. Местные шутники часто приводили сюда новоприбывших провинциалов, чтобы человек, не ведая ее тайны, поднялся наверх, к храму. И что же… Почти всякий раз непосвященный выбирал тот подъем, где фигуры были живыми. Зрители покатывались со смеху, когда несчастный в страхе замирал на ступенях, а потом спрыгивал вниз.

Она торопливо поднялась наверх по мраморной лестнице, построенной Гордианом. На жертвеннике перед храмом курились благовония. Она подбросила еще несколько зерен, прежде чем войти. В двух светильниках огонь едва тлел, но храм был построен из столь прозрачного камня, что свет проникал сквозь него, и молочное свечение наполняло целлу. Минерва-Эргана сидела в кресле как живая — в золотом шлеме, но без копья и щита — в длинном белом пеплосе, его мелкие складки ниспадали до полу, оставляя открытой одну ногу в золотой сандалии. Юлия подошла и поцеловала ногу статуи. Она ожидала, когда богиня с ней заговорит.

— Тебе и ему… — услышала она голос, — грозит опасность. Но я не ведаю, кто мыслит недоброе. Тот, кто руководит злодеем, не подвластен Олимпийцам. Некто враждебный прикрывает злодея своей черной тенью. Враг где-то рядом, но я не ведаю — где. Он слишком любит пурпур — это все, что о нем известно.

Человек в короткой красной тунике, военном плаще и солдатских тяжелых башмаках, подбитых гвоздями, быстро шел по улице. Хотя у пояса его висел меч и по всем повадкам в нем угадывался человек военный, раб, поспевавший за ним, нес кожаные футляры со свитками. У человека в плаще было грубое, покрытое красным загаром лицо с выпирающей верхней губой и подозрительный взгляд исподлобья.

Идущий был в ярости, несколько раз он начинал ругаться вслух и размахивать кулаками. Люди, спешащие мимо по своим делам или без дела сидящие на ступенях храма, смотрели на него с любопытством, но никто не посмел засмеяться или бросить ему вслед обидную шутку.

Наконец он остановился у входа в дешевую таверну и, велев рабу ждать снаружи, вошел внутрь. В этот час народу было немного, и дородный купец с густой черной бородой и не менее густой шевелюрой сразу же вскочил со скамьи и кинулся ему навстречу.

— О благороднейший доминус Филипп, я уж и не надеялся, что такой знаменитый человек заинтересуется моей скромной особой…

— Замолчи, — грубо оборвал его вошедший и, жестом указав купцу на скамью, сел сам. — Дорог ли нынче хлеб?

— Если покупать в Риме, то очень дорог, а вот если доставить его из Египта и сразу же непосредственно в твои руки, доминус Филипп…

— Замолчи, Теофан! — вновь рявкнул Филипп. — Отвечай кратко и без всяких твоих восточных словоплетений, как быстро ты доставишь его из Египта, Теофан?

— Быстрее ветра!

— Заткнись! Сколько времени и сколько денег — вот единственное, что меня интересует. А пока ты будешь думать, я выпью. — Он подозвал хозяина и велел принести ему неразбавленного вина.

Вино он пил прямо из горла кувшина, не обращая внимания на косые взгляды сидящих.

— Позволь узнать, о достопочтенный Филипп, много ли надо зерна?

— Много! Двадцать тысяч модий.

— Клянусь Меркурием, что покровительствует таким честным купцам, как я, это очень много…

— Слушай, Теофан, на тебя во времена Максимина поступил донос, и я тебя предупредил об этом. Ты успел унести ноги. А теперь, когда люди столь сложной и опасной профессии, как моя, не в чести, ты начинаешь вести себя нагло…

— О нет, достопочтенный Филипп. Разве я когда-нибудь посмел бы… Я всем сердцем, и телом, и умом…

— Замолчи! — вновь рявкнул Филипп. — Я могу выслушивать только две вещи — донесения о снабжении армии и донесения о том, что болтают в войсках. Остальные слова меня раздражают.

Теофан благоразумно прикусил язык, дабы не произнести больше ни слова, вынул вощеную табличку и принялся царапать на ней стилом. Порой его так и подмывало открыть рот и задать какой-нибудь вопрос, но он сдерживал себя, и слышалось лишь тихое мычание. Наконец, просчитав все, он протянул табличку с окончательным итогом Филиппу. По расчетам купца получалось сто двадцать тысяч сестерциев. Теофан спросил елейным голосом, заглядывая в лицо второму префекту претория повлажневшими черными глазами:

— И ты заплатишь мне полную цену, когда я привезу хлеб?

— Клянусь гением-покровителем Августа, все до последнего сестерция!

— Тогда я должен спешить, о могущественный Филипп, я немедленно отплываю в Египет. Надеюсь, такую клятву ты никогда не нарушишь.

— Я солдат, и умею держать слово.

Лишь только пухлая фигура купца скрылась в дверном проеме, как человек, сидевший все это время в углу без движения, поднялся и шагнул к Филиппу. На незнакомце был тяжелый плащ из белого войлока с капюшоном, а в руке он держал резной посох. Лица под капюшоном не было видно, только зеленоватым светом мерцали глаза.

— Зачем клясться гением Августа, если ты не собираешься платить доверчивому купцу ни единого асса, ответь мне, будь добр, Филипп Араб? — спросил незнакомец грубым, лающим голосом.

— Чего тебе надо? — Филипп неприязненно глянул в черный провал под капюшоном. Во-первых, он терпеть не мог, когда его называли Арабом, тем самым намекая на его происхождение, а во-вторых, он понял, что незнакомец подслушал не только его разговор с купцом из Селевкии, но и — о, чудо! — его собственные мысли.

— Похоже, ты не так дорого ценишь и жизнь самого Августа, коли клянешься его гением, произнося ложную клятву.

Незнакомец уселся напротив Филиппа. Тот по-прежнему не видел его лица, но зато настороженно следил за сухой темной рукой, сжимающей резной посох. Пальцы были тонкие и постоянно двигались. Филипп не любил такие руки. Может быть, потому, что постоянно видел подобные пальцы, — у доносчиков часто встречались нервные дрожащие руки.

— Кто бы ты ни был, но угрозы твои напрасны, — проговорил Филипп тихо. — Нынешний император приказал не рассматривать дела об оскорблении величия.