Чтение онлайн

Этот вопрос, прозвучавший на Международном экономическом форуме в Давосе в конце января 2000 года, относился не только к экономическим воззрениям В. Путина. Он относился, прежде всего, к его политическим взглядам и идеологии. В отличие от своих главных конкурентов на президентских выборах — Геннадия Зюганова, Григория Явлинского и Владимира Жириновского, выступавших от определенных партий и идеологических направлений (коммунистов, либералов и националистов), — Владимир Путин не был кандидатом какой-либо партии или блока. И свою экономическую, политическую и идеологическую позицию он не сформулировал с достаточной четкостью.

В марте 2000 года это дало ему, однако, немало преимуществ, и он смог получить не только голоса избирателей, сочувствовавших центру, но и поддержку значительной части как правого, так и левого электората. Нельзя сказать, что Путин в ходе избирательной борьбы вообще не высказывал своих политических и идеологических предпочтений. Он говорил о патриотизме, о сильном государстве, о приверженности демократии и законности, о защите безопасности России и повышении благосостояния ее граждан. Но эти же слова, хотя и с разным ударением, произносили и многие другие политики...

Борис Ельцин также не примыкал ни к одной из многочисленных российских партий, хотя и высказывал иногда пожелание о создании какой-то новой политической партии, в которой он мог бы работать. Однако политический облик Ельцина был все-таки более очевидным, чем у его преемника. Ельцин вступил в мир публичной политики еще в 1985 году, он пришел в демократическое движение из верхов КПСС, и это требовало от него постоянной демонстрации антикоммунизма — а это тоже идеологическая платформа. Утверждали, что и В. Путин — антикоммунист, ибо он ставит во главу угла национальную традицию.

«Скорее всего, — полагал публицист А. Ципко, — Путин в советские времена был скрытым “белогвардейцем”. А став хозяином страны, поехал в Париж поклониться белоэмигрантским могилам».1 Это слишком смелое допущение. В. Путин 16 лет работал в советской внешней разведке. На всех постах, которые он там занимал, он должен был демонстрировать высокий профессионализм, исполнительность, мужество, но не идеологические предпочтения. Он был членом КПСС, и в его лояльности к партии и партийной идеологии ни у кого не было сомнений. «Я был нормальным советским человеком», — говорил позднее сам Владимир Путин о своих взглядах в 70—80-е годы.

Даже после избрания его Президентом Российской Федерации и вступления в должность В. Путин воздерживался от четкого определения своих идеологических позиций, и это порождало немало толкований или попыток произвольно причислить его к тому или иному из политических течений. Путина определяли и как «западника, равнодушного к идее особого русского пути» (А. Ципко), и как «антизападника, который ускорит новый исторический поворот России» (А. Нагорный). «Путин — несомненный демократ», — заявлял Муртаза Рахимов. «Нет, — возражал Владимир Рыжков, — Путин, скорее, консерватор, чем демократ, он сторонник жесткой власти». «Путин — гуманистический либерал», — говорил Анатолий Лукьянов. «Нет, он прагматик, близкий голлизму, и его позицию невозможно определить идеологическими штампами», — заявлял Игорь Шабдурасулов. «Так кто же такой Путин, — с раздражением восклицал П. Акопов из “Известий”, — западник или славянофил, сторонник втискивания России в “мировую цивилизацию” или приверженец “особого русского пути”? Ответа на этот вопрос нет даже у самого Путина. Волею случая получивший верховную власть в переживающей глубочайший кризис России, полковник Путин действительно не знает, что ему делать и в какую сторону идти. Это почти не заметно только потому, что в отличие от другого полковника — Николая Романова, правившего Россией в начале века, — Путин обладает решительностью и не склонен к интеллигентской рефлексии по поводу каждого своего действия. Но Россия стоит на перепутье, и направление ее развития, как и сто лет назад, во многом зависит от полковника, совершенно не подходящего на роль лидера великого государства в эпоху перемен».2

О том же, но другими словами писала и Л. Цуканова из «Нового времени»: «Большая часть российской интеллигенции довольно нервно относится к президенту. Ей многое не нравится в том, что он делает, но одновременно многое нравится в том, что он говорит. Это для интеллигенции тяжелое испытание: вербальная реальность для нее не менее значима, чем действительная Поэтому во многих, особенно печатных, изданиях присутствует нота раздраженного ожидания: когда же наконец Путин, этот “черный ящик”, откроется до конца и объяснит, чего же он хочет и что же он будет делать».3 Сама Цуканова считала, что Путин будет строить хорошо управляемое, но бюрократическое и вполне советское государство, в котором свобода печати будет ограничена. Я. Кротов из «Обшей газеты» был еще более пессимистичен. В России, по его мнению, «будут сохранены в основном коммунистические отношения, а в качестве идеологии нам предложат православие и “культ личности Путина”. Архиерейские соборы заменят собой пленумы ЦК, а народ получит покой, любой, который он жаждет, “бюрократический, кладбищенский, кровавый”».4

Эти обвинения и претензии к Путину были несправедливы. В стране, где совсем недавно рухнул тоталитарный идеологический режим, для большинства граждан не было ни необходимости, ни возможности торопиться с переходом к какой-то новой, а тем более обшей для всех идеологии. Перед нами возникли идеологические альтернативы, и выбор для многих людей, в том числе и для президента, оказался очень труден.

Однако этот выбор нужно будет сделать как большинству из нас, так и Владимиру Путину.

В современной марксистской литературе под идеологией принято понимать совокупность идей и взглядов, отражающих в теоретической, более или менее систематизированной форме отношения людей к окружающей действительности и друг к другу и служащих закреплению и развитию этих отношений. Считалось, что основой идеологии являются определенные общественные отношения, и в классовом обществе она неизбежно носит классовый характер. Отражая положение того или иного класса, идеология выступает в формах политических, правовых, религиозных, этических, эстетических и философских взглядов. Изложение целей и программ социальной деятельности также относится к сфере идеологии.5

Советский Союз был глубоко идеологическим государством, которое провозгласило себя диктатурой пролетариата и поставило своей целью построение нового социалистического общества. Еще в первой советской Конституции, принятой в 1918 году, в статье 3 говорилось: «Основной задачей РСФСР является установление социалистической организации общества и победы социализма во всех странах». В последней советской Конституции, принятой в 1977 году, тема мировой революции отсутствовала, а социализм был объявлен успешно построенным. Главной задачей государства становилась теперь борьба за победу коммунизма, под руководством «вооруженной марксистско-ленинским учением Коммунистической партии Советского Союза», которая «является руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций».

Таким образом, приверженность марксизму-ленинизму и ленинской политике считалась в СССР конституционной обязанностью граждан. Соответственно, пропаганда других взглядов и другой идеологии, а также критика марксизма-ленинизма автоматически становились нарушением Основного Закона страны, преступлением, «идеологической диверсией». Советская идеология претендовала на универсальность, подобно религии, и она была одной из главных опор партии и государства. Она не обещала гражданам индивидуальной свободы, но предлагала им стать участниками некоего всеобщего исторического процесса по созданию на земле нового разумного общества.

Опровергая мнение многих американских наблюдателей о якобы полном равнодушии советских людей к коммунистической идеологии, журналист и советолог Дж. Саттер писал: «Хотя для американцев почти непостижима готовность советских граждан подчинить все стороны своей жизни служению идее, они должны исходить из того факта, что при внешней абсурдности коммунистической идеологии она предлагает своим приверженцам стройную концепцию истории и наполняет смыслом жизнь скромнейшего из граждан, удовлетворяя, пусть и мнимо, насущную духовную потребность. В век безверия коммунизм стал могущественной антиверой, которая опрокидывает наши представления. Его нельзя победить оружием, как невозможно побудить его приверженцев с помощью подачек от него отказаться. Одолеть его можно только одним способом: противопоставить ему более действенную идеологию».6