Чтение онлайн

Капитан-лейтенанты да мичман приблизились к кресту, достали из драгунских ольстр мортирицы и выпалили в свет-леюшие небеса. Пусть и не по чину, зато по совести.

И словно вторя мортирицам, со стороны, где были Малые Будищи, громом ударили пушки.

5. ТОЛЬКО ПУЛЯ МОРЯКА...

В белой рубахе сидел Суровикин на пригорке. Летний июньский ветер трепал его смоляные, завивающиеся колечками волосы. Отсюда, от излучины, где белели мазаные домики Ивовцов, был виден русский укрепленный лагерь и редуты, в которых засел с отчаянными войсками светлейший князь. Видны были и ряды наступающих шведов.

– Гришка!
– кричал сердито от воды Мягков.
– Спускайся назад, не дай Бог, государь нагрянет, а ты в исподнем!

– Да не волнуйся ты, Иван Николаевич, - кричал ответно казак.
– Не до нас сейчас государю. Пока он явится, я не только одеться, искупаться успею да высохнуть!

Прижав подзорную трубу к правому глазу, казак со вниманием наблюдал за сражением.

Шведы шли на редуты конницей. Что им еще оставалось делать, если у них могли стрелять только четыре пушки, а на остальные не было припасов? В прошлогоднем бою у деревни Лесной вся артиллерия шведов и их обоз с боеприпасами попал в руки русских. Отчаяние и неистовый король толкали шведов на вражеские укрепления, откуда по ним стреляли их же собственные пушки, поддерживаемые русскими "медведями" и "единорогами". Злобными тещами визжали пищали.

– Хитро, господа!
– восторженно кричал мичман.
– Храбрый Боур в отступ пошел, не иначе заманивает шведа под пушки! Ломят наши, ломят, господа!

Петр меж тем отрядил Меншикова, а с ним Гейншина и Ренцеля с конницей и пятью батальонами пехоты супротив шведской кавалерии. С гиканьем кинулись к лесу казаки, тоненько, как всегда в трудную минуту, завизжали бесстрашные волжские татары, грянули "ура" пехотинцы, и неприятель был порубан и истоптан. Генерал-майор Шлиппенбах, доставивший армии столько неприятностей в Лифляндии, выкинул белый флаг, генерал-майор Розен отступил к полтавским апрошам, выкопанным накануне сражения.

Основные силы русских участия в битве пока не приняли, по решению государя они находились в укреплениях. Наконец пошло движение и здесь.

– Баю я, баталия идет к завершению!
– возбужденно сказал Суровикин поднявшемуся на холм Мягкову.
– Глянь сам, государь войска объезжает. Эва, вытянулись!

Быть шведу битым!

Мягков посмотрел в подзорную трубу, но, кроме пыли, пушечного дыма да мечущихся по полю всадников и людей, ничего не увидел.

– Выше! Выше бери!
– нетерпеливо советовал Григорий. Капитан-лейтенант Мягков поднял трубу выше и увидел стройные шеренги солдат. Справа и слева от шеренг плясала конница, на левом фланге среди всадников нетрудно было узнать светлейшего князя. Александр Данилович взмахивал шпагою, словно грозился ею неприятелю, и по своему обыкновению что-то кричал, не иначе как по матушке к неприятелю обращался. Но тут рявкнули пушки и все заволокло дымом, зато среди разноцветных мундиров готовой к бою пехоты стало видно Петра, крутящегося впереди войска своего на коне.

– Ах ты, мать честная!
– взахлеб причитал Суровикин.
– Славная баталия у них сейчас выйдет! А мы здесь отсиживаемся! Справедливо ли?

И тут ответом на его причитания совсем неподалеку грянула разорвавшаяся пушечная граната. Суровикин смолк.

– Гришка!
– Капитан-лейтенант Мягков кинулся к товарищу.
– Ты что замолчал? Случилось что?

Суровикин откинулся на землю, виновато улыбаясь.

– Достала-таки, жаба!
– негромко сказал он. Тут уж и Ивану Николаевичу видно стало, как быстро набухает кровью белая рубаха казака.

– Эк тебя угораздило, - склонился он над бледнеющим от боли Григорием. Да ничего, ничего, сейчас я тебя осторожно вниз спущу...

Суровикин бессильно отстранился.

– Не трогай, Ваня, - ясным голосом сказал он.
– Под самое ребро угораздило.

– Ты... это... ты, Гриша, только не паникуй, - пытался подбодрить его Мягков.
– Тебе еще за Карлу медаль из государевых рук получать... Слышишь?

Он встал на колени, придерживая голову мичмана обеими руками. Глаза у Григория были по-детски чистыми, и если бы капитан-лейтенант Мягков участвовал в сухопутных боях, он понял бы, что это глаза умирающего. Но он этого не понял и продолжал суетиться:

– Сейчас! Сейчас!

– Жаль, промахнулся...
– Суровикин вздрогнул всем телом, булькнул горлом и, пересиливая себя, сказал: - Иван Николаевич, дай слово, что семью мою не забудешь... Не успел... совсем еще малы...

Мягков освободил правую руку и истово перекрестился, не в силах сказать слова.

Суровикин прикрыл умиротворенно глаза.

– Медаль, коли выйдет такая, детишкам отдашь, - силился он улыбнуться, и Мягков вдруг ощутил противную влажность в глазах.

Рука его все еще лежала на груди товарища, и он вдруг Услышал, как лихорадочно стучавшее сердце Григория застыло, потом еще несколько раз ударило с перебоями, чтобы наконец остановиться навсегда.

– Ax, Гриша, Гриша!
– Капитан-лейтенант Мягков опустил тело наземь и за отсутствием головного убора горстью стянул с головы парик.

– Что там у вас?
– послышался снизу от воды голос

Раилова.

– Гришку убило, - сказал, как ему показалось, очень громко Мягков, но внизу его не услышали.

Григория Суровикина похоронили на берегу Ворсклы рядом с погибшим гребцом. Дня еще не прошло, как рядом с еще не заветревшим земляным холмиком вырос другой. Ударили в воздух выстрелы, которые за дальним пушечным ревом были почти не слышны. Мягков пристроил у креста, установленного поморами, кусок доски, краской вывел на ней искусную надпись: "Григорий Анисимович Суровикин, казак". Потом подумал и добавил слова: "Императорского флота славный мичман и лихой бомбардир". И все же как бы чего не хватало. Давя горчащий комок в горле, он повернулся к стоящим у могилы товарищам.

– Гаврила погибший чей по фамилии был?

– Каськов ему фамилие было, - сказал один из гребцов

– А батюшку его как звали?

– Ануфрием отца его звали, - сказал все тот же гребец.
– Славный был мореход. Мягков снова склонился к могильной доске и добавил: "Гаврила Ануфриевич Касъков, матрос Его императорского флота". Теперь было все правильно. Он постоял немного в задумчивости и добавил дату - 27 июня 1709

года. Вот теперь все.

– Вот и красочка Гришкина в дело пошла, - вздохнул капитан-лейтенант Раилов.
– В горькое дело!

– Слушай!
– Капитан-лейтенант Его императорского флота Иван Николаевич Мягков поднял голову.
– У нас горе, а у них как? Кто там кого одолел? Поддался нам швед?

Раилов поднял подзорную трубу.

– Наша берет, - сообщил он после некоторых наблюдений.
– Гнут шведа! Вон неприятель уже белые флаги выбрасывает!

Да, сражение между тем победно завершалось. Пушки замолчали, но тем громче слышны стали крики и стоны умирающих и раненых с полей. Откуда-то из степи донеслись слабые крики "ура", затрещали далекие выстрелы-и все стихло.

Мрачные и нахмуренные спустились они к реке, перебрались на подлодку.

– Не рисовать больше Григорию наших побед, - вздохнул капитан-лейтенант Мягков.

Ближе к вечеру в той же траурной мрачности допита была горилка в память о погибших. Капитан-лейтенант Мягков прошелся по выпуклому верху подводки, сел на башенку над своим капитанским местом, посидел немного, задумчиво куря трубку, а потом вдруг услышали с удивлением товарищи его, как капитан-лейтенант не поет воет песню, когда-то слышанную им от мичмана Суровикина: