Чтение онлайн

Слушал комментатора и разделял его эмоции, но в то же время думал: разве нельзя было ставить эти вопросы раньше, апеллировать к здравому смыслу людей? Все мы помним, что именно «Радио России» многие месяцы каждый день внушало мысль о необходимости и благотворности разрушения Союза ССР! Видимо, массовый психоз не давал пробиться на поверхность здравым мыслям.

Да, крепки мы задним умом. Поистине, как говорил лорд Честерфилд, «те, кто громче всего требуют свободы, хуже всего ее переносят».

Кстати: если вслушаться в общую тональность передач этой «суверенной» радиокомпании сегодня, можно не сомневаться, что завтра мы вновь услышим в родном эфире «охи» да «ахи» – и как мы проглядели, и как могли ратовать за…

Иногда я думаю: а что, если бы Президентом был избран кто-то из других бывших претендентов: Рыжков, Жириновский, Тулеев, Бакатин? Сохранился бы при ком-то из них Союз или все равно развалился? Какой бы сегодня была Россия? В какую сторону пошли бы события в экономике, государственной сфере, национальных отношениях?

Понимаю, что история не знает сослагательного наклонения, она складывается из того, что есть, а не из того, что могло бы быть. И я задаю себе эти вопросы лишь для того, чтобы попытаться понять: в каком же случае проиграли избиратели? Не избрав кого-либо из конкурентов Ельцина, они считали, что дела могут пойти не так, как им, избирателям, хотелось бы? Или же предпочли Ельцина, потому что их устраивало и устраивает все, что произошло после 12 июня 1991 года?

Судя по нынешним настроениям россиян, последнее маловероятно. Формально мы обрели свободу, но почему же в душах людей прочно поселились неуверенность, беспокойство, недовольство? Ответ как будто прост: для ощущения благополучия, гармоничности существования человеку требуется помимо свободы еще и многое другое: политическая стабильность, социальная защищенность, материальный достаток, спокойная, свободная от враждебности и агрессивности общественная атмосфера. Ничего этого нет. Люди начинают понимать, что обретенный Россией суверенитет скорее декларированная, нежели реальная, свобода, ибо она не имеет под собой прочного экономического, правового и властного фундамента. Особенно угнетает людей материальная необеспеченность, то есть, попросту говоря, обнищание. И полное отсутствие надежды выбраться из нее в обозримом будущем. Получая минимальную заработную плату, человек в 1990 году из Москвы в Махачкалу в оба конца мог без проблем купить билеты на самолет. Теперь и до аэропорта на эти деньги не доедет. Да что говорить…

Наверное, немалой части читателей может показаться абсурдным мое мнение: итоги президентских выборов следовало бы проводить по принципу «наоборот» – считать абсолютно проигравшим того, кто набрал больше всех голосов, а победителем – того, кто получил наименьшее их количество. Я говорю так не потому, что мы с Бакатиным замкнули список аутсайдеров. В своих рассуждениях я исхожу из того, что выборы проводились в обстановке, когда, охваченное лихорадкой реформирования, общество проходило через острую фазу этой болезни. В условиях всеобщей эйфории способность к преодолению кризиса и подъему России следовало искать у тех политиков, которые не получили поддержки большинства своих сограждан. Как говорят: больной здорового не разумеет. В итоге многие здравомыслящие политики были отвергнуты. Но ряд вопросов кроме Ельцина никто бы не поднял.

И повторяю, речь здесь ни в коем случае не идет о конкретных личностях. Не уверен, что Бакатин, стань он Президентом, сделал бы больше и лучше, чем Ельцин. Хочу лишь сказать, что шансы предотвратить стремительно надвигающийся общий кризис, приведший в итоге к распаду СССР, экономическим и политическим потрясениям, имела лишь умеренная, взвешенная стратегия. Борис Николаевич, по-моему, сам стал заложником того радикализма, на волне которого он пришел к власти. Отвести невзгоды мог только тот лидер, который был готов пойти против течения, против нетерпеливо-популистских настроений масс, радикальных лозунгов левого и правого толка. Но именно такая политика, такой лидер не имении тогда почти никаких шансов победить на выборах. В этом и оказалось драматическое противоречие современного развития России.

После выборов Бакатин, по-видимому, решил расстаться с трудной участью политика. Ничем иным не могу объяснить его переход на пост руководителя Комитета госбезопасности и принятие установок, оправдывающих развал Союза. Это, на мой взгляд, подорвало его имидж преданного России человека. Мне кажется, что он в определенной степени пошел на попятный, согласился с условиями предложенной игры, опасаясь, что в противном случае его вообще выведут из нее. И не заметил ловушки, расставленной теми, кто опасался этого перспективного, популярного политика. А ведь не пойди он на компромисс, не заигрывай с недавними политическими соперниками, вполне мог сохранить свое лицо как лидер, имеющий собственную позицию. Но увы, как часто мы хотим всего сразу и немедленно: и успехов, и благополучия. А это бывает слишком редко.

Но вернусь к предвыборной кампании. Мое участие в ней большая часть радикально настроенных демократов встретила возмущенным негодованием: «Как смог, как осмелился пойти против Бориса Николаевича?!» И впрямь, как? И действительно ли «против»? Что же все-таки вело меня в бой? Теперь могу сказать: своими действиями, своей платформой хотел предоставить избирателям более широкий спектр выбора, заставить их задуматься над последствиями голосования. Уверен, что этот наш с Бакатиным «ход» помог России, да и Ельцину куда больше, нежели крикливая пропаганда его сторонников. Однако у моих оппонентов сложилось иное мнение. Они жаждали мести, предвкушая долгожданную расправу. На заседании Совета Национальностей предпринимались неоднократные попытки поставить на обсуждение мой отчет. Я не торопился, хотел взвесить каждое свое слово, и это заметно злило моих оппонентов. Помню, один из депутатов, выйдя к микрофону, спросил: «Вы что, боитесь отчитаться?»

Нет, не боялся я – в горах с детства учат преодолевать страх. Выступил с отчетом, может быть и не совершенным, ибо не успел ни с кем посоветоваться. На такую ответную реакцию и рассчитывал, видимо, этот депутат, знавший психологию горцев. Что ж, может быть, и добыл несколько очков в свою пользу, но и я обрел дополнительные навыки, умение противостоять жесткому давлению.

Впрочем, чтобы не быть голословным, приведу выдержки из стенограммы достопамятного для меня заседания Совета Национальностей, состоявшегося 19 июня 1991 года, на котором, кстати, я и председательствовал. Думаю, что они как нельзя лучше рисуют атмосферу жесткого давления, которому я тогда подвергся со стороны ряда депутатов.