Чтение онлайн

Помимо «всем известной» деловой жилки, назойливый характер и стремление манипулировать людьми формируют самый неискоренимый и таинственный расовый признак евреев – их способность ассимилироваться в любой социальной среде. Это утверждение – а также представление о том, что евреи могут ассимилироваться где угодно – было воспринято расологами как общее знание, основанное на здравом смысле. Это свойство действительно было описано в ранних, донаучных работах на тему расовых различий, в частности, в исследовании французского историка Анатоля Леруа-Больё (Leroy-Beaulieu, 1895, цит. по: Gilman, 1998: 78). Согласно Леруа-Больё, поскольку евреи обладают особой «способностью ассимилироваться», «современный еврей быстрее нас реагирует на влияния своего окружения и своей эпохи». Ленц подхватывает этот тезис и, рассматривая данный талант евреев, сравнивает их с бабочкой Leminitis archippus, которая с поразительной точностью мимикрии имитирует бабочку монарха (Danaus plexippus).

Если самим евреям это качество приносит пользу, то для принимающего населения их способность к мимикрии представляет опасность. Эта опасность особенно велика там, где талант проникать в чужую среду и манипулировать людьми сочетается со склонностью к истерии и революционной демагогии. Если раса с подобными ярко выраженными способностями к тому же занимает господствующие позиции в коммерции, науке, прессе, индустрии развлечений и других важных областях общественной жизни, то потенциальная угроза для других рас очевидна. Ленц предоставляет читателю право самому делать выводы относительно воздействия данного синдрома на расовую гигиену. Впрочем, за одно десятилетие, прошедшее после публикации результатов его «исследования», круг замкнулся: государство стало проводить политику очищения нации от евреев. Те, кто сформулировал программу этой политики, также с огромной тщательностью разработали систему надежных генеалогических, антропометрических и прочих критериев для «разоблачения» евреев с нееврейской внешностью.

Несмотря на то, что еврейский ум хорошо приспособлен для занятий в области науки, коммерции, музыки и так далее, ему присуща некоторая «замкнутость», которая, скорее всего, объясняется любовью евреев к абстрактному. Говоря о невозможности сионистского решения еврейской проблемы, Ленц (ebd.: 559) ссылается именно на это качество евреев: «В силу их недостаточной одаренности или нежелания создавать нечто новое, государство, состоящее исключительно из евреев, вряд ли возможно». В любом случае, и у еврейского ума есть четкие границы: «Тот факт, что еврейские авторы цитируют преимущественно друг друга, объясняется по большей части тем, что мысли их соплеменников лучше всего отражают их собственное своеобразие» (ebd.: 557).

В связи с этой строптивостью еврейского ума Ленц делает одно важное замечание, которое затем несколько раз повторяет в споре со своими критиками. Поскольку он, очевидно, хочет раз и навсегда убедить читателя, что расовые характеристики на самом деле генетически предопределены и неизменны, он высмеивает тех, кто утверждает, что такие качества, как настырность, деловая хватка и предпочтение определенных профессий, могут приобретаться отдельным индивидом на протяжении его жизни. С типичной для расологического подхода логикой он клеймит подобные объяснения как «ламаркистские» и «ненаучные». Впрочем, он идет еще дальше и утверждает, что даже предпочтение той или иной доктрины есть расовый признак, характерный в первую очередь для евреев!

Эту часть подробного и очень показательного спора Ленца с оппонентами он завершает также весьма примечательным образом: «На упомянутую выше взаимосвязь я указал не для того, чтобы раз и навсегда опровергнуть ламаркизм, а чтобы раскрыть перед читателем психологию евреев».

Так расологи высказали свое последнее сомнение в характере евреев, что возымело роковые последствия для этой нации. Согласно расовой теории, эту, в целом высоко интеллектуальную расу отличает коварство, лживость, стремление манипулировать людьми и амбициозность, а в силу своего расового характера она неспособна признать убедительно доказанные выводы расологии. «Поэтому сразу же возникает ощущение, что у них есть причины опасаться любого объяснения расовых вопросов» (ebd.: 562).

Иудаизм, как и христианство, имел особую историческую притягательность в глазах народов, которые в конечном итоге осели в Европе. И так же, как и христианство, эта религия со временем распространилась на все континенты, где она исповедовалась меньшинством и принималась большинством. Темнобородый человек в кафтане, который, как описано в «Майн кампф», так шокировал Гитлера в период пробуждения его политического сознания и который впоследствии олицетворял «вечного жида» в идеологии антисемитизма, наверняка принадлежал к евреям-ашкенази, чьи предки жили в Центральной и Восточной Европе. Интересно было бы узнать, какой была бы реакция Гитлера, если бы он сначала увидел монголоидного китайского еврея, восточного Бней-Исраэль из Бомбея или чернокожего еврея из Эфиопии. Ему, как и всякому другому среднестатистическому гражданину Австрии, не были знакомы эти «смешанные типы»; следует также отметить, что если расологи и сторонники климатического детерминизма и знали об их существовании, то они ни разу не упомянули о них в своих работах – возможно, потому, что те представляли для них некую необъяснимую аномалию [112] .

Перечисляя физические и духовные характеристики еврейской расы, расологи на самом деле демонстрировали свою фактическую неосведомленность. Объект их исследований – до того, как он понес огромные потери в результате действий, обусловленных практическими причинами – представлял собой целое множество этнических групп внутри Германии и некоторых других европейских народов, и по существу эти этнические группы имели большее сходство со своими европейскими согражданами, нежели с евреями за пределами Европы. Однако эта категория и ее атрибуты были всем хорошо известны и вызывали благосклонную реакцию общественности в средствах массовой информации. Независимо от того, насколько тщательно была проработана данная концепция, расология все же сумела изолировать «нежелательные» общественные элементы, а также предложила средства для их уничтожения. Так же, как и в отношении других рас, оправдывая евгенику, эвтаназию и, наконец, убийство, применительно к евреям расологи использовали в качестве зависимых переменных этнические стереотипы. Независимо от, собственно, научных заслуг, эта наука, тем не менее, исправно «функционировала».

Проведенный нами анализ показывает, что Холокоста в том виде, в каком он имел место фактически, не было бы без поддержки и легитимации этой новой формы антисемитизма со стороны науки в лице Ленца и его коллег, или что, по крайней мере, без них история могла бы принять другой оборот. Это не означает, что не будь расологии, политика Гитлера не привела бы к Освенциму. Однако если бы наука отказала Гитлеру в признании его «окончательного решения», в политическом и технологическом плане это бы сильно осложнило массовое убийство евреев и представителей других «дегенеративных рас».

В своем обсуждении расологии мы сосредоточились на условиях, при которых научное знание было реализовано на практике. В рамках общей теории социального действия лучшим определением знания является способность действовать. Альтернативным вариантом может быть способность анализировать то, что создается или приводится в движение [113] . Таким образом, определение знания выводится из концепции социального действия. Это говорит о том, что знание может оставаться невостребованным и что нет абсолютно никаких гарантий того, что знание будет применено оптимальным образом.

Как мы уже видели, знание может применяться и ради в высшей степени иррациональных целей. Знание в значении способности к действию не является решающим фактором в отношении его применения. Знание – это не deus ex machina [114] *. Цели, ради которых оно применяется, и последствия этого применения зависят от конкретных обстоятельств конкретного места и времени (ср. Stehr, 1994: 91-120).

Излагая свои наблюдения, мы снова и снова настойчиво возвращаемся к главному тезису. Как мы попытались показать, власть научного знания необязательно основывается на его истинности. Помнить об этом особенно важно именно сегодня, после того, как стало известно, что правительство Швеции многие годы финансировало евгеническую программу, а также в свете возродившегося интереса социальных наук к понятию расы (ср. Lieberman & Reynolds, 1995; McKee, 1994; Weinstein, 1997: 47, № 2–4), к наследственным основам поведения и влиянию меняющегося климата на человека и общество (см., например: Rushton, 1995; Lerner, 1992). Как это ни парадоксально, именно в наш век глобализации мы являемся свидетелями того, как понятие расы оказывается в центре культурной жизни, что видно по частоте и интенсивности дискуссий на эту тему, которые разворачиваются в СМИ, политических объединениях и академических кругах [115] . Всегда находился ряд ученых как среди представителей социальных и естественных наук, так и в сфере самоназванной «критической» науки, которые отводили расе и/или климату центральную роль в объяснении неравенства или различий между социальными группами [116] . Учитывая проведенный нами кейс-стади, очевидно, что такой подход может обладать значительной властью на практике, совершенно независимо от его «объективной» ценности.