Чтение онлайн

Я вспомнил скачки в день моего приезда в Тихое Озеро и подумал: в этой сегодняшней погоне есть что-то бессмысленное! Пытаясь остановить галоп, я сполз к конской гриве и налег на нее грудью. Но не тут-то было.

Букур угадал мое намерение и принялся лупцевать мою лошадь по крупу. Временами он заставлял свою лошадь, более шуструю, идти ноздря в ноздрю с моей и тогда бил мою лошадь по морде тыльной стороной ладони, направляя ее куда хотел.

Я сопротивлялся, но чувствовал, что силы мои на исходе. Я уже не кричал, все мои помыслы были сосредоточены на одном: только бы не упасть. Чем дальше мы скакали, тем гуще становилась тьма. Вдруг молния разломилась в вышине, и дали содрогнулись в ее лиловом отблеске, а впереди встал гребень земли, уходящий далеко-далеко вправо и влево. То была насыпь бывшей железной дороги, перенесенной во время войны в другое место.

Букур продолжал гнать лошадей галопом к расселине в насыпи, и, когда между кукурузными полями мы проехали на другую сторону насыпи, он остановился, заставил коня погарцевать и спешился. В совершенном изнеможении я тоже спрыгнул на землю. Букур взял у меня поводья и отвел коней в укрытие — тополиную рощицу у стен заброшенной сторожки. Потом он вернулся ко мне, сел рядом на траву и сказал:

— Это здесь, здесь случилось.

Он говорил медленно, спокойно, как будто между нами ничего и не произошло.

— Так вот, закуривай и слушай, что я тебе расскажу.

Он зажег спичку, и лицо его на секунду осветилось — оно было бледным и потным.

— Здесь в прошлом году летней ночью три бандита с хутора, что за кукурузным полем, надругались над Лиликой Доброджану. Мы с ней целую неделю бродили вместе с бригадой агитаторов по хутору, разъясняя крестьянам необходимость записаться в коллективное хозяйство. В конце недели, в субботу, она отправилась в Тихое Озеро — секретарь нашей организации УТМ подал заявление в партию, и она хотела присутствовать при обсуждении его на общем собрании. На пути ее подкараулили трое бандитов. Они повалили ее на землю. «Погоди, мы тебя, чертова кукла, проучим, будешь соваться, куда не просят». Ночью, когда взошла луна, я тоже отправился домой — родные сообщили мне, что умерла бабушка. Здесь, у сторожки, я и наткнулся на Лилику — она лежала на земле и стонала. Кто были эти трое, она не могла сказать — бандиты закрыли ей лицо. Она только плакала и просила никому не говорить, что с ней случилось. Я и не сказал. Ты, Чернат, единственный человек, которому я сказал. Я не заставляю тебя клясться, что никому не передашь, — я тебе верю. Я люблю Лилику. Но я ей не нравлюсь. Дважды я просил ее руки, и она мне отказывала. Иногда я вижу, как она смотрит на меня с испугом, может, думает, я стану рассказывать, что знаю. Мне тяжко, что она так думает… А теперь вот приехал ты, Чернат, и ты ей понравился. Да, это правда. Ты останешься в Тихом Озере, хоть и говоришь, что уедешь, ведь село заинтересовало тебя. Может, и ты немного неравнодушен к Лилике — трудно сказать, что у тебя на душе; только я об одном тебя прошу: ты теперь знаешь все, скажи Лилике сразу, если она тебе не нравится, так и скажи честно: мол, поищи лучше кого другого. Если она тебе нравится, тогда твое дело, как ты поступишь дальше. Вот зачем я привез тебя сюда. И еще одна вещь, Чернат: не говори с ней о ее детстве! Это все. А теперь по коням — и назад, в село.

Букур исчез в темноте и вернулся с лошадьми. Я был растерян. Скачки по полям и рассказ, который я услышал, — все это свинцовой плитой навалилось на меня. Я не в состоянии был даже сесть на лошадь. Букур подставил мне чурбан.

Сквозь расселину в насыпи мы выехали на земли Тихого Озера и двинулись по проселочной дороге; ехали мы шагом, молча, будто испуганные нависшей над полем ночью. Букур курил, огонь сигареты, вспыхивая, освещал по временам его черные усы и скуластое лицо. Я ехал справа от него, прислушивался к глухому стуку копыт и с запоздалым ужасом вспоминал его рассказ.

Потом, спохватившись, я положил руку ему на плечо и попросил подогнать коней, чтобы дождь не застал нас в поле. Сзади, на севере, гром сотрясал тучи — так с грохотом обрушивается кукуруза, когда крестьяне открывают двери плетеных амбаров, чтобы везти ее на продажу.

Через три четверти часа мы рысью добрались до бахчей, что за станцией; там около грузовика с зажженными фарами цепочкой стояли пять повозок — крестьяне из кооператива грузили арбузы, чтобы везти их в Брэилу.

— Эй, вы, — крикнул кто-то с бахчи хриплым голосом, — не поможете ли нам, а то нас мало и мы торопимся выехать на асфальт, пока дождя нет. Если дождь застанет нас на этих колдобинах, непременно угробим лошадей.

Мы подошли к хибарке сторожа, нас поставили нагружать последнюю телегу — ее особенно ярко освещали фары грузовика. Я влез на телегу, а Букур остался внизу, он брал из кучи арбуз и кидал мне, наблюдая с протянутыми руками, как тот летит. Потом снова наклонялся. Но всякий раз, кидая мне арбуз, Букур смотрел на меня, и его цыганское лицо, пронзенное маленькими живыми глазами, говорило:

«Ты счастливец».

«Мне приятно было бы иметь такого друга, как ты», — мысленно отвечал я.

«Я твой друг».

«Спасибо. А теперь — прошу тебя, давай поговорим о другом».

«Хорошо! Так знай, я нигде не встречал таких душистых дынь, как наши! И есть среди них большие».

«Но у вас нет канталуп, а мне нравятся канталупы. Смерть как нравятся!»

«Да, к сожалению, этого сорта дынь у нас нет».

Разговор на этом окончился — окончился по моей вине. Неудачно повернувшись, я попал ногой в щель и нагнулся, чтобы потереть ушибленное место. Поэтому арбуз, который бросил Букур, угодил в боковую стенку и упал на землю, я спрыгнул и, схватив красную пушистую мякоть, вонзил в нее зубы.

В это время хлынул проливной дождь.

— Так и слышу, как Тэмэрашу рычит, увидев, что я насквозь промок, — рассмеялся я. — «Чернат, — говорит, — белены ты, что ли, объелся — отправился в поле, ведь видел, что надвигается ливень!»

— Да он не доберется до дому раньше нас, — заметил Букур. — Сегодня четверг, а по четвергам он вечерами учит играть на скрипке парней из музыкального кружка.

— А я и не знал! — откликнулся я, вытирая рукавом рубахи подбородок, липкий от арбузного сока.

И снова взобрался на телегу.

1960

Выбравшись из густого темного ельника, Джордже от неожиданности даже остановился, привыкая к свету и осматриваясь. Ольга возилась с застежкой и, сняв наконец свою с черной отделкой куртку, завернула в нее колючую охапку шиповника. Внизу, в сумраке узкого глубокого ущелья, смутно белела дорога. Наша, что ли? — подумал Джордже. А может, и нет? И, удивляясь бескрайней нескончаемой тишине, прикрыл глаза. Веки на худом скуластом мрачном лице подергивались. Он раскрыл глаза. Из-за поворота дороги стайкой веселых бабочек вспорхнули алые блики рассветного солнца. Над темными елями сверкнули, будто стеклянные, птицы.

Джордже глубоко вздохнул, распрямился и решительно шагнул вниз по осклизлому склону. Спину ломило, на плечи всей тяжестью наваливался рюкзак с притороченным сверху туго скатанным одеялом. Шел он сгорбившись, ноги казались ватными. Запавшие глаза лихорадочно блестели, словно он хлебнул какой-то отравы. Ночевали они в сторожке, высоко в горах, среди снежных сугробов. Ночью на сторожку неистово обрушилась гроза: сотрясаясь, стонали хлипкие, почернелые доски, и ему было жутко от одиночества рядом с беззащитной Ольгой. Обе комнатушки заняли расположившиеся там на ночлег горнолыжники, и ему с Ольгой пришлось лезть на чердак, где всю ночь выл и бесновался ветер, осыпая их сквозь щели ледяными колючими иглами.

За Джордже следом спускалась Ольга, красивая, крепкая, полногрудая девушка с неторопливыми плавными движениями. Широкий, с блестящей пряжкой пояс плотно обхватывал ее узкую талию. Темные, по-мальчишески короткие волосы казались в этих утренних сумерках черными.

Ветерок, раскачивая мокрую, отяжелелую от росы траву, щекотал ее голые ноги.

Покатый склон порос редкими низкими кустиками, кое- где тянулись вверх одинокие мохнатые ели. Свежий после ночной грозы воздух пах смолой и звенел для Ольги песенкой: