Чтение онлайн

силы нажимает на кнопки вызова, чтобы открылись двери. Ах, Робин. Из-за

наркоза у меня кружится голова. Я использую это время, чтобы узнать всё о

своем анальном отверстии. Необычное ощущение от того, что Робин знает о нем

больше меня. У него есть такая доска с зажимом, где написано всё обо мне и

моей попе. Я очень разговорчива, и мне приходит в голову много анекдотов об

операциях на анусе. Он говорит, что я такая расслабленная и веселая, потому что

наркоз всё еще продолжает действовать. Он ставит мою кровать у меня в палате и

говорит, что мог бы проговорить со мной еще целую вечность, но, к сожалению, у

него есть и другие пациенты, о которых он тоже должен позаботиться. Жаль.

«Если Вам понадобится обезболивающее, просто позвоните».

«Где моя юбка и трусы, в которых я была до операции?»

Он открывает крышку в ногах кровати. Там лежит аккуратно сложенная

юбка, а на ней трусы.

Эта та ситуация, которую так боится моя мама. Трусы сложены полоской

вверх. Конечно, лицевой стороной, а не изнанкой. Но, несмотря на это, сразу

видно, как блестит засохшее пятно от выделений из влагалища. Мама считает,

что самое важное для женщины, когда она попадает в больницу, быть в чистом

нижнем белье. Ее главный аргумент в пользу слишком чистого нижнего белья –

тебя собьет машина, ты попадешь в больницу, и тебя там разденут. И нижнее

белье снимут тоже. О Боже! И если они увидят, что на трусах абсолютно

нормальные следы от выделений из влагалища, то… Что тогда?

Думаю, мама представляет себе это так: потом в больнице все расскажут,

какая же фрау Мемель грязная шлюха. Снаружи хорошо, а снизу – фуууу.

Последней мыслью мамы перед смертью на месте несчастного случая было

бы: «Сколько часов я уже в этих трусах? Они уже грязные?»

Первое, что делают врачи с истекающей кровью жертвой несчастного

случая, еще до реанимации: быстренько заглядывают в пропитанные кровью

трусы, чтобы знать с какой женщиной они вообще имеют дело.

Робин показывает мне на стене позади меня провод с кнопкой звонка,

кладет его на подушку рядом с моим лицом и уходит. Мне это точно не

понадобится.

Я осматриваюсь в своей палате. Все стены выкрашены светло-зеленым

цветом, таким светлым, что почти не замечаешь этот оттенок. Видимо, это

должно успокаивать или вселять надежду.

Слева от моей кровати встроен в стену маленький шкаф для одежды. Мне

еще нечего положить туда, но скоро кто-нибудь обязательно принесет мне вещи.

За шкафом поворот за угол, наверное, в ванную, ну, скажем, в душевую. Прямо у

моей кровати слева стоит металлический ночной столик с выдвижным ящиком, он

на колесиках. Он очень высокий, чтобы было удобно дотягиваться до него с

высоких кроватей.

Справа от меня длинный подоконник, на окнах висят белые прозрачные

шторы с вшитым с них грузилом, чтобы они висели прямо. Шторы всегда должны

выглядеть аккуратно. Будто из бетона. При открытом окне они ни в коем случае

не должны колыхаться. Перед окном стоит ящик с моими пеленками, рядом

картонная коробка с сотней резиновых перчаток. На ней так написано. Наверное,

сейчас их стало уже меньше.

На противоположной стене висит плакат в рамке, видны маленькие

металлические захваты, которые удерживают стекло. На фото изображена аллея

деревьев и подпись большими желтыми буквами: «Иди с Богом». Погулять или

что?

Над дверью висит маленький крест. Кто-то просунул под него веточку.

Зачем они это делают? Это всегда одно и то же растение с такими маленькими

куполообразными листиками темно-зеленого цвета, которые неестественно

блестят. Ветка всегда выглядит как искусственная, хотя на самом деле она

настоящая. Думаю, ее вытащили из забора.

Зачем они кладут под крест ветку из забора? Плакат и крест надо убрать. Я

заставлю маму снять эти вещи. Я уже сейчас с удовольствием предвкушаю этот

разговор. Мама – верующая католичка. Стоп. Я кое-что забыла. Наверху висит

телевизор. Я даже наверх не посмотрела. Он закреплен металлическим каркасом

и сильно выдвинут вперед. Как будто сейчас упадет на меня. Потом надо

попросить Робина, чтобы он его потряс. Чтобы быть уверенной, что он не упадет

на меня. Если у меня есть телевизор, значит, должен быть и пульт управления,

или кто-то должен постоянно включать и выключать его мне? Может, в ящике? Я

выдвигаю его и чувствую свою задницу. Осторожно, Хелен. Не делай глупостей.

Пульт управления лежит в одной из пластиковых коробочек в выдвижном

ящике. Всё ясно. Кроме одного: действие наркоза заканчивается. Теперь мне

надо позвонить и попросить обезболивающее?

Может быть, будет не так уж и плохо. Точно, сначала я чуть-чуть подожду,

чтобы посмотреть, каково это. Я пытаюсь думать о другом. Например, о

последнем единороге. Но не получается. Я уже с силой сжимаю зубы, а мысли

все равно только о моей больной заднице. Я судорожно сжимаюсь всем своим

существом. Прежде всего, в плечах. Хорошее настроение так быстро проходит.

Робин был прав. Но я не хочу, чтобы меня считали плаксой, и я только что

хвасталась Робину, так что еще немножко я смогу потерпеть. Я закрываю глаза.

Одна рука аккуратно лежит на марлевой прокладке у меня на заднице, а вторая

на кнопке вызова. Я лежу, а боль пульсирует. Действие наркоза слабеет с каждой

минутой. Рана просто горит с каждым ударом боли. Мои мышцы продолжают

судорожно сжиматься. Перерывы между приступами боли становятся короче.

Я звоню и жду. Целую вечность. У меня начинается паника. Боль

усиливается, острая боль, как ножом по сфинктеру. Они точно его сильно