Чтение онлайн

Голландия сошла, быть может, неизбежно, с того пути, по которому двигалась сначала к богатству и главенству между державами. Настоятельные нужды ее континентального положения привели ее к пренебрежению своим флотом, что, в те дни войн и приватирства, влекло за собою потери в транспортной деятельности ее на море и в морской торговле; и хотя она высоко держала свою голову во время войны, но симптомы слабости уже проявлялись в недостатке вооруженных сил ее. Поэтому, хотя Соединенные Провинции и достигли важной цели, для которой начали войну и спасли Испанские Нидерланды от рук Франции, но успех не стоил цены его достижения. С тех пор они отклонялись в течение долгого периода от участия в войнах и в дипломатических сношениях Европы, частью быть может потому, что видели, как мало они выиграли, но еще более вследствие действительной слабости и несостоятельности. После напряженных усилий, вызванных войною, наступила реакция, беспощадно показавшая неизбежную слабость государства, территория которого мала и народонаселение малочисленно. Видимый упадок Провинций начинается с Утрехтского мира, действительный - начался ранее. Голландия перестала входить в семью великих держав Европы, ее флот не был уже более военным фактором в дипломатии, ее торговля также разделила участь общего упадка государства.

Остается еще только кратко указать на общий результат войны для Австрии и вообще для Германии. Франция уступила им Рейнскую границу, с укрепленными пунктами на восточном берегу реки. Австрия получила, как было уже упомянуто выше, Бельгию, Сардинию, Неаполь и испанские владения в северной Италии; неудовлетворенная и в других отношениях, Австрия была особенно недовольна тем, что не приобрела Сицилии и не прекратила затем переговоров до тех пор, пока ей не достался этот остров. Более важным обстоятельством для Германии, да и для всей Европы, чем это преходящее приобретение Австрией отдаленных и чуждых ей стран, было возвышение Пруссии, которая со времени этой войны сделалась протестантским и военным королевством, предназначенным быть противовесом влиянию Австрии.

Таковы были главные результаты войны за Испанское наследство, "самой большой из войн, когда-либо виденных Европой со времен Крестовых походов". Это была война, главный военный интерес которой сосредоточивался на суше; война, в которой сражались два из величайших полководцев всех времен, Мальборо и принц Евгений; о битвах между ними - Бленгеймской, Рамильесской, Мальплакетской и Туринской - знают даже случайные читатели истории, в то же время много еще других способных людей отличились на разных театрах войны во Фландрии, Германии, Италии и Испании. На море же состоялось только одно большое сражение, и то едва достойное упоминания. Тем не менее, взглянув на непосредственные и очевидные результаты войны, разве не делается ясным, для кого жатва ее была благодетельной.

Для Франции ли, единственным выигрышем которой было утверждение Бурбона на троне Испании? Для Испании ли, которая увидела на своем троне короля из дома Бурбонов, вместо короля дома Австрийского, вследствие чего союз ее с Францией сделался теснее? Для Голландии ли, купившей линию укрепленных городов ценою разрушения своего флота и разорения народа? Наконец, для Австрии ли, которая сражалась на деньги морских держав и приобрела такие морские государства, как Нидерланды и Неаполь?.. Одним словом, дала ли жатва войны лучшие плоды тем, которые вели ее более или исключительно на суше, добиваясь территориальных приобретений, или же Англии, которая, в сущности, платила за эту континентальную войну и даже поддерживала ее своими войсками, но которая в то же время расширяла свой флот, усиливая, распространяя и оберегая свою торговлю, захватывая морские позиции - короче сказать, созидая и развивая свое морское могущество на развалинах своих соперников - друга и недруга, безразлично? Не для того, чтобы умалять значение выгод, доставшихся на долю других держав, останавливаем мы внимание на развитии морской силы Англии, эти выгоды только резче выделяют громадность тех, которые достались на ее долю. Была выгодна для Франции замена недруга другом в тылу, хотя ее военный и коммерческий флоты и были уничтожены. Было выгодно для Испании установление близких сношений с такою жизненною страною, как Франция, после столетия политической смерти, и спасение большей части ее подвергавшихся опасности владений. Было выгодно для Голландии окончательное освобождение от наступательных действий французов и переход Бельгии в руки сильного государства из рук государства слабого. И без сомнения было благом для Австрии не только остановить, главным образом за чужой счет, успехи своего наследственного врага, но также и получить такие провинции, как Сицилию и Неаполь, которые при мудром правительстве могли сделаться основанием внушительной морской силы. Но ни одна из этих выгод отдельно, ни все вместе, не могли сравниться количественно, и тем более по прочности, с выгодою для Англии той беспримерной морской силы, которая возникла в течение войны Ауг-сбургской лиги и получила свою полноту и законченность в войне за Испанское наследство. Эта сила дала Англии господство в океанской торговле, опиравшееся на военный флот, который не имел соперника, да и не мог его иметь при истощенном состоянии других наций, и для которого теперь были базы на сильных позициях во всех оспаривавшихся областях света. Хотя у Англии тогда еще и не было владений в Индии, но огромное превосходство ее флота уже давало ей возможность сделаться хозяйкой сообщений других наций с этой богатой и отдаленной страной и настаивать на своей воле во всех спорах, возникавших между торговыми станциями различных национальностей. Торговля, поддерживавшая ее процветание и военную силу ее союзников в течение войны, хотя и терпевшая от крейсеров неприятеля (которым Англия могла уделить только второстепенное внимание посреди множества предъявлявшихся к ней требований), вступила со стремительной быстротою в новую жизнь, когда война была окончена. Народы всего цивилизованного мира, истощенные своим участием в общих страданиях, жаждали возвращения мирного процветания и мирной торговли; но ни одна страна не была подготовлена так, как Англия - по богатству, по капиталам и по развитию мореходства - к тому, чтобы организовать и пожать выгоды всякого предприятия, содействовавшего обмену товаров и законными, и незаконными путями. В войне за Испанское наследство мудрая политика Англии и истощение других держав способствовали постоянному развитию не только ее флота, но и ее торговли: в самом деле, при опасном состоянии морей, пересекавшихся самыми смелыми и неутомимыми крейсерами, когда-либо посылавшимися Францией, только сильнейший военный флот обеспечивал и большее торговое мореходство. Поэтому британские коммерческие суда, будучи лучше защищаемы, чем голландские, приобрели репутацию более надежных, и таким образом транспортное дело мало-помалу переходило в руки Англии; а уже раз предпочтение ее судов установилось, то вероятно было ожидать, что оно сохранится и на будущее время.

"Сводя все вместе,- говорит историк британского флота,- я сомневаюсь, чтобы престиж Англии или дух ее народа стояли когда-либо выше, чем в этот период. Успех нашего оружия на море, необходимость защиты нашей торговли и популярность каждого шага, предпринимавшегося для увеличения нашей морской силы, вызывали такие меры, которые ежегодно увеличивали последнюю. Отсюда и произошла огромная разница, по сравнению с прошлым, обнаружившаяся в королевском флоте около 1706 года, когда корабли стали много лучше и число их сильно увеличилось против того, как было во времена Революции или даже ранее. Таким образом и случилось, что наша торговля скорее увеличилась, чем уменьшилась в течение прошлой войны и что мы выиграли так знаменательно много нашими тесными сношениями с Португалией"{72}.

Морская сила Англии, таким образом, не заключалась единственно лишь в большом военном флоте, с которым мы обыкновенно слишком исключительно связываем ее; Франция имела такой флот в 1688 году, и он "высох и исчез", подобно листу в огне. Не основывалась также морская сила Англии и на одной только процветавшей торговле ее; в начале эпохи, следовавшей за рассматриваемой нами теперь, торговля Франции приняла почтенные размеры, но первое дуновение войны смело с морей ее торговый флот, подобно тому, как некогда флот Кромвеля смел с морей флот Голландии. Но лишь соединением тщательно взлелеянных названных двух элементов достигла Англия морской силы, несравненно превосходившей силу других государств; и это превосходство прочно устанавливается и резко выделяется со времени войны за Испанское наследство. До этой войны Англия была одною из морских держав; после нее она сделалась морской державой, не имеющей соперника. И своей силой она владела одна, не разделяя ее с другом и не стесняемая врагом. Она сама была богата, и при своем обладании морем и при обширном мореходстве она так хорошо держала в руках источники благосостояния, что ей не представлялась опасность чьего-либо соперничества на океане. Таким образом, приобретения морской силы и богатства были не только велики, но и прочны, так как источники их всецело находились в ее руках; тогда как приобретения других государств были не только ниже по степени, но и слабее по роду, потому что они зависели более или менее от доброй воли других народов.

Но может быть подумают, что мы приписываем одной только морской силе величие и богатство какого бы то ни было государства; конечно нет. Надлежащее пользование морем и господство на нем составляют вместе только одно звено цепи обмана, которым накопляется богатство. Но это звено центральное, и владеющий им как бы налагает контрибуцию на другие нации в свою пользу; оно, как история, кажется, ясно показывает, вернее всех других собирает к себе богатства. В Англии господство на море и пользование им, кажется, возникли естественно, из стечения многих обстоятельств; кроме того, годы, непосредственно предшествовавшие войне за Испанское наследство, ознаменовались рядом финансовых мер, характеризованных Маколеем, как "глубокие и прочные основания, на которых должно было воздвигнуться самое гигантское здание коммерческого благосостояния, какое только видел когда-либо мир". Могут спросить, однако, разве дух народа, склонный к торговле и развитый ею, не облегчает принятия таких мер; разве эти последние, по крайней мере частью, не возникают из морской силы нации так же, как и помогают ей? Как бы то ни было, но не будем отворачиваться от факта, что на противоположном берегу Канала существует нация, стоявшая впереди английской; нация, особенно хорошо обставленная, по своему положению и ресурсам, для обеспечения военного и коммерческого господства на море. Положение Франции имеет ту особенность, что из всех великих держав она одна только имела свободный выбор: другие державы в вопросе расширения своих границ были более или менее привязаны или главным образом к земле, или главным образом к морю; Франция же, при обширной сухопутной границе, имела еще берег, омываемый тремя морями. В 1672 году она решительно ступила на путь территориального распространения раздвижением сухопутных границ. В то время минуло уже двенадцать лет, как Кольбер управлял финансами страны, и из состояния ужасного расстройства так поправил их, что доход короля Франции более чем вдвое превышал доход короля Англии. В те дни Франция давала субсидии Европе; но планы и надежды Кольбера на будущее Франции основывались на создании ее могущества на море. Война с Голландией задержала выполнение этих планов, поступательное движение по пути к благосостоянию прекратилось, и нация, отрезанная от внешнего мира, как бы замкнулась в самой себе. Без сомнения, многие причины работали вместе для бедственного результата, отметившего конец царствования Людовика XIV: непрерывные войны, дурная администрация в последнюю половину этого периода, постоянная чрезмерная расточительность... Но собственно во Францию ни разу не было сделано вторжения; война, за немногими исключениями, велась за ее пределами; ее внутренняя промышленность мало страдала от прямых враждебных действий. В этих отношениях обстоятельства благоприятствовали ей почти так же, как Англии и более, чем другим ее неприятелям. Что же сделало такую разницу в результатах? Почему Франция была угнетена и истощена, тогда как Англия ликовала и процветала? Почему Англия продиктовала, а Франция приняла условия мира? Причина, очевидно, заключалась в различии богатства и кредита. Франция сопротивлялась одна против многих врагов, поднятых и ободрявшихся английскими субсидиями. Лорд-казначей Англии в письме своем к Мальборо в 1706 году говорит: "Хотя и земледелие, и промышленность, как Англии, так и Голландии, несут чрезвычайное бремя, тем не менее кредит обеих продолжает быть хорошим; тогда как финансы Франции настолько истощены, что она принуждена давать двадцать и двадцать пять процентов на стоимость каждого пенни, посылаемого ею за пределы королевства, если только она не посылает его прямо в монете".

В 1712 году издержки Франции равнялись 240 000 000 франков, тогда как налоги давали только 113 000 000 валового дохода, из которых, за вычетом убытков и необходимых расходов, поступило в казначейство только 37 000 000; дефицит старались покрыть займом в счет будущих годов и рядом необыкновенных операций, которые не легко назвать или даже понять. "Летом 1715 года (через два года после заключения мира) казалось, что положение не может сделаться хуже - не было ни общественного, ни частного кредита, государство не имело более дохода, не заложенные еще статьи дохода должны были идти на покрытие займов, ни труд, ни потребление не оживлялись за недостатком денежного обращения, на развалинах общества царило ростовщичество. Попеременные повышения и понижения цен на съестные припасы окончательно истощили народ. В среде его и даже в среде армии вспыхивали "голодные" бунты, фабрики разорялись или прекращали работы, нищие осаждали города. Поля были покинуты и оставались невозделанными за недостатком инструментов, удобрения и живого инвентаря, дома разрушались... Монархическая Франция, казалось, была готова испустить последний дух, вместе со своим престарелым королем"{73}.

Так обстояли дела во Франции, при ее населении в девятнадцать миллионов, в то время, как на всех Британских островах насчитывалось только восемь миллионов, с землею, гораздо более плодородною и производительною, чем в Англии, и это было еще до великой эпохи угля и железа. "В противоположность этому, огромные суммы, вотированные парламентом в Англии в 1710 году, глубоко поразили Францию, потому что, в то время, как ее кредит был низок, или даже потерян совсем, наш достиг своего зенита". В течение той же войны "проявился тот мощный дух предприимчивости между нашими коммерсантами, который сделал их способными исполнять все планы, с энергией, поддерживавшей постоянное обращение денег в королевстве и так ободрявшей все мануфактуры, что о тех временах остается благодарное воспоминание в менее счастливые дни". "Из договора с Португалией мы извлекли огромные выгоды... Португальцы начали чувствовать благодетельное влияние своих бразильских золотых приисков, и громадные торговые сношения, которые завязались у них с нами, передали их богатство, в значительной мере, нам. И это так и оставалось всегда с тех пор, не будь этого, я не знаю как выносили бы мы военные издержки... Денежное обращение в государстве возросло весьма значительно, что также должно быть приписано, в большой мере, нашей португальской торговле, а этой торговлей, как я уже показал, мы обязаны были всецело нашей морской силе (которая вырвала Португалию из союза с двумя коронами и отдала ее под покровительство морских держав). Наша торговля с испанскими владениями в Вест-Индии, через Кадикс, конечно была прервана в начале войны, но потом она была в значительной мере восстановлена и через Кадикс, и прямым сообщением с несколькими провинциями, признавшими эрцгерцога, так же, как и через Португалию, через которую велась большая, хотя и контрабандная, торговля. В то же время нам приносила весьма большие выгоды торговля с испанцами в Вест-Индии (также контрабандная)... Наши колонии, хотя и жаловавшиеся на пренебрежение ими, становидись богаче, населеннее и распространяли свои торговые операции дальше, чем прежде... Национальная цель, преследовавшаяся Англией в этой войне, была в значительной мере достигнута - я подразумеваю уничтожение французской морской силы, потому что после сражения при Малаге мы не слышим ничего более о больших флотах Франции, и хотя вследствие этого число ее приватиров значительно увеличилось, но тем не менее потери наших купцов были гораздо менее тяжелыми в последнем, чем в предшествовавшем царствовании... Конечно, чувствуешь большое удовлетворение в том, что несмотря на такую большую враждебную нам морскую силу, как собранная королем Франции в 1688 году, и на те затруднения, при которых нам пришлось вести борьбу, а также несмотря на то, что мы вышли из тяжелой войны в 1697 году обремененными долгом, слишком значительным для погашения его в течение кратковременного мира, мы все-таки уже около 1706 года, вместо того, чтобы видеть флот Франции у наших берегов, ежегодно посылали сами сильный флот для наступательных действий против неприятельского, превосходящий его не только в океане, но и в Средиземном море, из которого всецело вытесняем его одним появлением нашего флага... Этим мы не только обеспечили свою торговлю с Левантом и увеличили свои выгоды в сношениях со всеми итальянскими принцами, но еще нагнали страх на государства Берберии и отвратили султана от выслушивания каких бы то ни было предложений со стороны Франции. Таковы были плоды увеличения нашей морской силы и способа пользования ею... Такие флоты были необходимы, они одновременно защищали и наш флаг, и наших союзников и привязывали их к нашим интересам, наконец, что имеет еще большую важность, чем все остальное, так это то, что упомянутые флоты наши установили репутацию нашей морской силы так прочно, что мы чувствуем даже до этих дней (1740 г.) счастливые последствия приобретенной таким образом славы"{74}.

Нет необходимости прибавлять к этому еще что-нибудь. Таково было положение "Державы Морей" в течение тех лет, в которые, по сказаниям французских историков, ее торговля расхищалась французскими крейсерами. Английский писатель допускает серьезные потери. В 1707 году, т. е. по прошествии пяти лет от начала войны, отчеты, согласно рапорту комитета палаты лордов, "показывают, что с начала войны Англия потеряла 30 военных кораблей и 1146 коммерческих, из которых 300 были отбиты, тогда как мы взяли от французов 80 военных кораблей и 1346 коммерческих; было также взято 175 приватиров". Большая часть военных кораблей, как было объяснено выше, вероятно, действовала, как приватиры - на условиях, заключенных с правительством частными лицами. Но каковы бы ни были относительные числа, нет надобности прибавлять еще какой-либо аргумент к тем сведениям, которые были уже изложены, чтобы показать невозможность сломить большую морскую силу операциями одной только крейсерской войны, не основанной на больших флотах. Жан Бар умер в 1702 году; но в Форбэне, Дю Кассе и других, а более всего в Дюге-Труэне, он оставил достойных преемников, равносильных самым жестоким уничтожателям неприятельской торговли, каких когда-либо видел мир.

Имя Дюге-Труэна заставляет нас, прежде чем проститься окончательно с войною за Испанское наследство, упомянуть об его величайшей приватирской экспедиции, на таком расстоянии от отечества, на котором редко проходилось бывать моряками его профессии, и иллюстрирующей весьма интересно дух таких предприятий того времени, а также и те сделки, до каких дошло французское правительство. Небольшая французская эскадра атаковала Рио-де-Жанейро в 1710 году, но, будучи отбита, потеряла несколько человек пленными, которые, как говорили, были подвергнуты смертной казни. Дюге-Труэн просил позволения отомстить за это оскорбление, нанесенное Франции. Король согласился и отдал в его распоряжение корабли с экипажем; между королем, с одной стороны, и компанией Дюге-Труэна, с другой стороны, заключен был формальный контракт, точно определявший материальное участие в экспедиции каждой стороны, в этом контракте мы находим, между прочим, странное условие, чисто торгового характера, требовавшее от компании уплаты тридцати франков штрафа за каждого солдата или матроса, который или умрет, или будет убит, или дезертирует во время крейсерства. Король должен был получить одну пятую часть чистой прибыли и принять на свой счет убытки от крушения судна или от повреждений его в сражении. По этим условиям, исчисленным в подробном и длинном контракте, Дюге-Труэн получил шесть линейных кораблей, семь фрегатов и более двух тысяч солдат, с которыми и отплыл в 1711 году в Рио-де-Жанейро; овладев последним после ряда операций, он позволил выкупить его ценою около четырехсот тысяч долларов - сумма, которая по масштабу нашего времени, вероятно, соответствует миллиону - и еще сверх того потребовал пятьсот ящиков сахару. Приватирской компании отчислилось от этого предприятия около девяноста двух процентов на затраченный капитал. Так как два линейные корабля этой экспедиции при обратном путешествии пропаяй без вести, то выгоды короля, вероятно, были малы.