Чтение онлайн

Наконец, резюмируя коммерческое состояние королевства в конце войны, после упоминания об огромных суммах денег, отнятых у Испании в монете, тот же писатель говорит: "Все это усиливало торговлю и питало промышленность. Перевод денег за иностранные субсидии были большею частью оплачиваемы чеками на купцов, поселившихся за границей, имевшими значение векселей в британских мануфактурах. Торговля Англии постепенно возрастала с каждым годом, и такая картина национального благосостояния страны во время ведения ею долгой, дорогой и кровавой войны, никогда до тех пор не раскрывалась ни одною державою в мире".

При таких результатах по отношению к торговле Англии и при таком неизменном успехе оружия, а также и принимая во внимание практическое уничтожение французского военного флота, не кажется удивительным, что союз Франции и Испании, который сначала угрожал будущему Англии и возбудил некогда опасения всей Европы, был теперь вынесен на плечах одной только Великобритании, и притом без малейшего страха или тревоги. Испания, по своей организации и по раздробленности своих владений, была особенно подвержена нападению со стороны великого морского народа, и каковы бы ни были воззрения правительства того времени, Пихт и нация видели, что пришел час, которого тщетно ждали в 1739 году, потому что тогда годы мира и упорство великого министра ослабили мускулы ее флота. Теперь она только протянула свою руку и схватила то, что желала, но и здесь не могло бы быть предела ее добычи, если бы отношение министерства к интересам страны не ступило опять на ложную дорогу.

О положении Португалии по отношению к Великобритании, между прочим, уже говорилось, но оно заслуживает и специального внимания, как дающее пример такого случая, когда один из элементов морской силы приобретен не колониями, а союзом, необходимым ли, или только благоразумным. Вышеуказанная коммерческая связь между упомянутыми державами "была усилена крепчайшими политическими узами. Относительное географическое положение их было таково, что они имели мало причин бояться друг друга и много данных к доставлению взаимных выгод. Гавани Португалии давали убежище английским флотам и снабжали их припасами, тогда как эти флоты в свою очередь защищали богатую торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией сделала необходимым для первой иметь союзника сильного, хотя бы и отдаленного, ни одна держава не представляла более выгод для этой цели, чем Англия, которая, в свою очередь, могла извлекать, и всегда извлекала великие выгоды из дружбы с Португалией в войне с какой бы то ни было южной державой Европы".

Такова английская точка зрения на этот союз, который некоторым кажется похожим на союз льва с ягненком. Назвать страну с таким флотом, как английский, "отдаленной" от маленькой морской державы, подобной Португалии, было бы абсурдом. Англия находится, и еще более находилась в те дни, везде, где только способен появиться ее флот. Противоположная точка зрения, показывающая, равным образом, значение союза, была хорошо выяснена в ноте, которою — под вежливым термином "приглашение" — Франция и Испания предписывали Португалии высказаться против Англии.

Основания этой ноты, а именно несоразмерность благ, получаемых Португалией от союза с Англией, и пренебрежение, оказываемое последнею к нейтралитету ее, уже приводились выше. Король Португалии отказался разорвать этот союз под тем предлогом, что он имел за собою большую давность н был всецело оборонительным. На это державы возражали: "Оборонительный союз этот — в действительности наступательный, по положению португальских владений и по сущности английской силы. Английские эскадры не могут во всякое время года держаться в море или крейсировать у главных берегов Франции и Испании для расстройства судоходства этих стран, не опираясь на порты и помощь Португалии. И эти островитяне не могли бы оскорблять всю морскую Европу, если бы все богатство Португалии не проходило через их руки, это дает им средства вести войну и делает союз поистине наступательным".

Между двумя аргументами логика положения и сила взяли верх. Португалия нашла, что Англия ближе к ней и более опасна, чем Испания, и оставалась в течение поколений, при всех испытаниях, верною союзу с ней. Эта связь приносила такую же пользу Англии, как любое из ее колониальных владений, всегда опирающуюся, конечно, на театр главных операций в данный момент.

Предварительные условия мира были подписаны в Фонтенебло 3-го ноября 1762 года, а окончательный договор — 10-го следующего февраля в Париже, почему этот мир и называется Парижским.

По его условиям Франция отказалась от всяких притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Св. Лаврентия; вместе с Канадой она уступила долину Огайо и всю свою территорию на восточном берегу Миссиссипи, за исключением города Нового Орлеана. В то же самое время Испания, в обмен на Гавану, которую Англия возвратила ей, уступила Флориду, каковым именем назывались все ее континентальные владения к востоку от Миссиссипи. Таким образом, Англия приобрела колониальное государство, заключавшее Канаду от Гудзонова залива и все теперешние Соединенные Штаты к востоку от Мисиссипи. Возможные выгоды обладания этою обширною областью предвиделись тогда только частью, и тогда еще ничто не предсказывало возмущения тринадцати колоний.

В Вест-Индии Англия отдала назад Франции важные острова, Мартинику и Гваделупу. Четыре острова из группы Малых Антильских, называвшиеся нейтральными, были разделены между двумя державами: Санта-Лючня перешла к Франции, а Сент-Винсент, Тобаго и Доминика — к Англии, которая также удержала и Гренаду.

Менорка была возвращена Англии, и так как возвращение этого острова Испании было одним из условий союза ее с Францией, то последняя, не будучи в состоянии выполнить теперь это условие, уступила Испании Луизиану, к западу от Миссиссипи.

В Индии Франция восстановила владения, которые имела прежде, чем Дюпле начал строить свои планы возвеличения ее здесь; но она потеряла право воздвигать укрепления или держать войска в Бенгалии и таким образом оставила станцию в Чандер-Нагоре беззащитной. Одним словом, Франция снова получила возможность торговли в Индии, но практически отказалась от своих претензий на политическое влияние там. При этом подразумевалось, что английская компания сохранила все свои завоевания.

Право рыболовства у берегов Ньюфаундленда и в заливе Св. Лаврентия, которым пользовалась прежде Франция, было оставлено за нею по трактату; но оно не было дано Испании, требовавшей его для своих рыболовов. Эта уступка была в числе тех, на которые в Англии более всего нападала оппозиция.

Большая часть населения и Питт, фаворит народа, сильно возражали против условий трактата. "Франция, — говорил Питт, — главным образом грозна для нас как морская и торговая держава. То, что мы выигрываем в этом отношении, ценно для нас более всего потому, что это вредно для нее. А вы оставляете Франции возможность возродить ее флот". В действительности, с точки зрения морской державы и национального соревнования, которое санкционировал дух того века, это мнение, хотя и не удовлетворяющее требованиям просвещения, было строго верно. Возвращение Франции ее колоний в Вест-Индии и ее станций в Ост-Индии, вместе с ценным правом рыболовства в ее прежних американских владениях, давало ей возможность и побуждало ее к восстановлению судоходства, торговли и военного флота и таким образом способствовало отвлечению ее с пути континентальных притязаний, который был так пагубен для ее интересов и в той же мере благоприятен для беспримерного роста силы Англии на океане. Оппозиция, да даже и некоторые члены министерства считали также, что такая командующая и важная позиция, как Гавана, была слишком скупо оплачена уступкой Флориды — страны, тогда еще пустынной и непроизводительной. Настаивали на уступке Пуэрто-Рико, а приняли Флориду. Были еще и другие пункты разногласия, меньшей важности, но входить в их рассмотрение здесь нет необходимости. Едва ли можно отрицать, что Англия — при своем бесспорном военном господстве на море, захватив теперь так много важных позиций, обладая военным флотом подавляющей численности сравнительно с противником и, наконец, при процветании своей торговли и при внутреннем благосостоянии — могла бы легко настоять на более суровых для неприятеля условиях мира, и это было бы благоразумно. Министерство защищало свою поспешность и дух уступчивости, ссылаясь на огромный рост долга, который тогда дошел до 122 000 000 фунтов стерлингов суммы, со всякой точки зрения значительно большей тогда, чем она значила бы теперь; но так как этот вексель на будущее время вполне оправдывался успехом войны, то он также настоятельно требовал, чтобы из военного положения тогда были извлечены решительно все выгоды, какие возможно. Это-то именно и было упущено министерством. Что касается долга, то, как хорошо замечено одним французским писателем: "В этой войне и в последующие годы Англия имела в виду отнюдь не менее, как завоевание Америки и прогрессивное развитие своей компании в Ост-Индии. В этих двух странах предметы ее торговли и мануфактур приобретали более, чем достаточный сбыт, что вознаграждало ее за многочисленные жертвы, какие она сделала. Видя морской упадок Европы — падение ее торговли, малый успех ее мануфактур как могла английская нация чувствовать страх перед будущим, которое открывало ей такие широкие перспективы?" К несчастью, нации не доставало представителя в правительстве, а ее избранный оратор, быть может, единственный человек, способный подняться до уровня серьезности тогдашнего положения, был не в милости при дворе.

Несмотря на вышеизложенное, приобретения Англии были весьма велики не только в расширении ее территории, даже не только в морском господстве, но и в престиже и в положении, занятом ею в глазах других держав, теперь вполне постигших ее огромные ресурсы и могучую силу. Рядом с этими результатами, добытыми через посредство моря, исход континентальной войны представлял характерный и поучительный контраст. Франция уже отстранилась, вместе с Англией, от всякого участия в этой борьбе, и мир между другими воюющими сторонами был подписан пять дней спустя после парижского мира. Условия его были просто status quo ante bellum. По оценке короля Пруссии, сто восемьдесят тысяч его солдат, из пятимиллионного населения королевства, пали жертвою боев или болезней в этой войне, потери же России, Австрии и Франции вместе составляли четыреста шестьдесят тысяч человек. Результат же был, как уже сказано, таков, что дела остались в их прежнем положении [103] . Приписывать это только различию между тем, чего может достигнуть береговая и чего — морская война, было бы, конечно, абсурдом. Гений Фридриха, поддерживавшийся деньгами Англии, оказался достойным соперником коалиции, хотя и имевшей огромное численное превосходство, но дурно направлявшей свои усилия, не всегда при том согласные. Представляется верным заключение, что государства, имеющие хорошее морское побережье или даже свободный доступ к океану через один или два пути, найдут для себя более выгодным искать благосостояния и расширения через посредство моря и морской торговли, чем в попытках расстраивать и изменять существующую политическую организацию в странах, где более или менее продолжительное господство власти установило признанные права и создало национальные традиции или политические связи. Со времени Парижского трактата 1763 года, обширные области земного шара быстро заселились; свидетелем тому наш собственный континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее ясно определенное политическое владычество теперь, вообще говоря, существует и в наиболее одиноких странах, хотя имеются некоторые замечательные исключения из этого общего положения, но во многих местностях это политическое владычество немного более, чем только номинальное, и в иных такого слабого характера, что не может полагаться только само на себя. Всем известное положение Турецкой империи — державшейся только силами, давящими на нее с противоположных сторон, взаимною ревностью держав, не имеющих к ней никаких симпатий представляет образец такой слабой политической власти; и хотя вопрос о ней всецело европейский, но, как это все знают достаточно, интересы и влияние морских держав суть одни из главных, если не главнейшие, элементы среди тех, которые определяют теперь положение; и эти державы, если только будут действовать разумно, определят направление будущих неизбежных перемен. На западных континентах политическое положение центрально-американских и тропических южных государств так неустойчиво, что заставляет постоянно беспокоиться о сохранении там внутреннего порядка и серьезно мешает торговле и мирному развитию их ресурсов. До тех пор, пока, говоря избитым выражением, они бьют только самих себя, это может идти так; но уже давно граждане стран с более устойчивыми правительствами искали возможности эксплуатировать их ресурсы и несли потери, явившиеся следствием неспокойного состояния упомянутых неуравновешенных стран. Северная Америка и Австралия все еще раскрывают широкие ворота для переселения 'и предприимчивости, но они заселяются быстро; и по мере того, как благоприятные условия там уменьшаются, должны возникать требования на более устойчивое правительство в этих неорганизованных государствах, на обеспечение жизни и прочности учреждений, которые дали бы возможность коммерсантам и другим предпринимателям рассчитывать на будущее. В настоящее время, конечно, нет надежды, чтобы такие требования могли быть выполнены наличными туземными средствами; если это будет так и тогда, когда эти требования в самом деле возникнут, то никакие теоретические положения, подобные доктрине Монро, не удержат заинтересованных держав от попыток исправить зло какими-либо мерами, которые, как их ни называть, будут политическим вмешательством. Такие вмешательства должны повести к столкновениям, для разрешения которых иногда достаточно будет третейского суда, но иногда придется прибегать и к войне. Даже при мирном решении та держава будет иметь больший вес, которая будет обладать большей организованной силой. Едва ли нужно говорить, что успешное прорытие Центрально-Американского перешейка, в каком угодно пункте, может ускорить наступление момента, который наверное придет раньше или позже. Коренное изменение коммерческих путей, ожидающееся от этого предприятия, и политическая важность для Соединенных Штатов такого пути сообщения между их Атлантическими и Тихоокеанскими берегами не составляют, однако же, всей или даже главной части вопроса. Насколько можно провидеть будущее, надо думать, что придет время, когда существующие теперь сильные и устойчивые государства Америки или Европы должны будут обеспечить устойчивые правительства и для тропических государств Америки. Географическое положение последних и климатические их условия делают сразу ясными, что морская сила здесь, еще даже более, чем по отношению к Турции, решит, какое иностранное государство будет здесь господствовать, если не прямым приобретением владений, то своим влиянием на туземные правительства. Географическое положение Соединенных Штатов и их внутренняя сила дают им неоспоримое преимущество; но это преимущество не будет иметь цены, если они будут много уступать своим соперникам в организованной материальной силе (brute-force), которая все еще остается последним аргументом и республик и королей. В этом выводе заключается великий и все еще живой интерес для нас Семилетней войны. В ней мы следили за тем, как Англия, с армией маленькой по сравнению с другими государствами, что имеет место еще и теперь, сперва успешно защищала свои берега, затем раскинула сеть своих военных действий по всем направлениям, распространяя свою власть и влияние на отдаленные страны и не только обязывая их повиновением себе, но и делая их данницами своего богатства, своей силы и репутации. В том, как она вырывала власть из рук Франции и Испании и нейтрализовала их влияние в заморских странах, следует, может быть, видеть пророчество, что в дни, еще грядущие, выступит на сцену какая-либо другая великая держава, которая перетянет на свою сторону чашу весов силы в одной из будущих морских войн и за которой впоследствии, если не современниками, признается главенство в устройстве политического будущего и экономического развития стран, до тех пор потерянных для цивилизации, но такою державою не будут Соединенные Штаты, если момент, о котором идет речь, застигнет их индифферентными, как теперь, к вопросу о господстве на морях.