Чтение онлайн

В Северной Америке за объявлением мира последовало возобновление агитации, которая показывала глубину чувства и тонкость понимания положения дел со стороны колонистов и местных властей обеих сторон. Американцы стремились к своим целям с упорством их расы. "Нет покоя для наших тринадцати колоний, — писал Франклин, — пока французы владеют Канадой". Сопернические притязания на центральную незаселенную страну, которую с достаточной точностью можно назвать долиной Огайо, влекли за собою, в случае успеха англичан, военное отделение Канады от Луизианы, тогда как с другой стороны, занятие Францией области, лежавшей между двумя окраинами их признанных владений, заперло бы английских колонистов между Аллеганскими горами и морем. Такие последствия были очевидны для передовых американцев того времени, хотя все-таки могли зайти еще гораздо дальше, чем мудрейшие из граждан могли предвидеть. Здесь сами собою напрашиваются интересные соображения о том, какое влияние имело бы не только на Америку, но и на весь свет проявление французским правительством достаточного желания, а французским народом — достаточного гения для прочного утверждения их в тех северных и западных странах, на которые они тогда заявляли притязания. Но в то время, как французы на месте видели довольно ясно приближение борьбы и огромное превосходство неприятеля в численности и силах флота, с которым Канаде пришлось бы считаться, их отечественное правительство не понимало ни значения этой колонии, ни факта, что за нее надо сражаться; свойства же и привычки французских колонистов, неискусных в политической деятельности и непривычных к инициативе и к проведению мер для защиты своих собственных интересов, не вознаграждали пренебрежения к ним метрополии. Отеческая, централизующая система французского управления слишком приучила колонистов полагаться на метрополию, и они не умели заботиться сами о себе. Правители Канады в ту эпоху действовали как заботливые и способные военные администраторы, делая, что могли, для борьбы с неудовлетворительным состоянием и слабостью колонии; возможно даже, что их деятельность была более состоятельна и целесообразна, чем деятельность английских правителей; но при беспечности обоих отечественных правительств ничто, в конце концов, не могло возместить способности английских колонистов заботиться о себе самосостоятельно. Странно и забавно читать противоречивые сообщения английских и французских историков о целях и намерениях государственных деятелей противоположных лагерей в те дни, когда послышались первые завывания бури; простая истина, кажется, заключается в том, что одно из тех столкновений, которые мы признаем теперь неустранимыми, было близко, и что оба правительства были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, но английские колонисты не были такими.

Французские правители учредили посты там, где могли, на спорной территории, и именно в течение спора об одном из них, в 1754 году, впервые появляется в истории имя Вашингтона. Другие затруднения возникли в Новой Шотландии, и обе метрополии начали тогда пробуждаться. В 1755 году состоялась бедственная экспедиция Брэддока (Braddock) против форта Дюкень (Duqusene) — ныне Питтсбург — где Вашингтон сдался год назад. Позднее в том же году случилось другое столкновение между английскими и французскими колонистами, близ озера Джорджия. Хотя экспедиция Брэддока должна была отправиться первая, французское правительство также не бездействовало. В мае того же года большая эскадра военных кораблей, вооруженных большею частью en tlate [88] , отплыла из Бреста в Канаду с трехтысячным отрядом войск и с новым губернатором де Водрейлем (de Vaudreuil). Адмирал Боскауен уже предупредил эту эскадру и ожидал ее близ устьев реки Св. Лаврентия. Открытой войны тогда еще не было, и французы были конечно вправе послать гарнизон в свои собственные колонии; но Боскауену было приказано остановить их. Туман, разделивший французскую эскадру, прикрыл также и ее прохождение; однако два ее корабля были замечены и захвачены английским флотом 8-го июня 1755 года. Как только весть об этом достигла Европы, так французский посланник в Лондоне был отозван; но все-таки за этим еще не последовало объявления войны. В июле сэр Эдуард Хоук был послан в море с приказанием крейсировать между Уэссаном (Ushant) и мысом Финистерре и стараться захватывать всякий французский линейный корабль, какой только он увидит на море; к этому были прибавлены в августе месяце еще дальнейшие инструкции: захватывать при каждом возможном случае французские корабли всякого рода военные, приватиры и коммерческие — и отсылать их в английские порты. До конца года было захвачено триста коммерческих судов, на сумму шесть миллионов долларов, и шесть тысяч французских матросов были в плену в Англии — число, почти достаточное для комплектации десяти военных кораблей. Все это произошло, пока еще сохранялся номинальный мир. Война была объявлена не ранее, как через шесть месяцев после того.

Франция все еще, казалось, подчинялась противнику, но на самом деле она не теряла даром времени и тщательно готовилась к нанесению ему жестокого удара, для чего имела теперь сильные побуждения. Она продолжала посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, тогда как в Брестском адмиралтействе делались шумные приготовления, и на берегах Канала стягивались войска. Англия увидела, что ей угрожает вторжение угроза, к которой население ее было особенно чувствительно. Тогдашнее правительство, по меньшей мере слабое, было особенно неспособно к ведению войны и легко дало ввести себя в заблуждение в вопросе о грозившей опасности. Кроме того, Англия была озабочена, как всегда в начале войны, не только многочисленностью пунктов, которые должна была защищать вдобавок к своей торговле, но также и отсутствием большого числа матросов, рассеянных на торговых судах по всему свету. Средиземноморские интересы поэтому были пренебрежены ею, и Франция, сделав шумные демонстрации на Канале, тихо снарядила в Тулоне двенадцать линейных кораблей, которые отплыли 10-го апреля 1756 года под командой адмирала ла Галиссоньера (la Galissoniere), конвоируя сто пятьдесят транспортов с пятнадцатитысячным отрядом войск, под начальством герцога Ришелье. Неделю спустя армия была благополучно высажена на Менорке, и Порт-Маон был обложен французскими войсками; флот же расположился перед портом для блокады его.

В сущности все это было совершенным сюрпризом для Англии, ибо, хотя у ее правительства и возникли наконец подозрения о приготовлениях французов в Тулоне, но было уже слишком поздно помешать им. Гарнизон не получил подкреплений и насчитывал едва три тысячи человек, из которых тридцать пять офицеров отсутствовали, находясь в отпуске, и между ними губернатор и командиры всех полков. Адмирал Бинг (Byng) отплыл из Портсмута с десятью линейными кораблями только за три дня до выхода французов из Тулона. Шесть недель спустя, когда он был уже близ Порт-Маона, его флот был увеличен до тринадцати линейных кораблей, и с ним было четыре тысячи солдат. Но, как сказано, было уже поздно: серьезная брешь была пробита в стенах крепости за неделю до того. Когда английский флот появился в виду ее, ла Галиссоньер вышел навстречу ему и загородил вход в гавань.

Последовавшее за тем сражение обязано своей исторической славой всецело единственному в своем роде трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэттьюса при Тулоне, оно дает и некоторые тактические указания, хотя главным образом приложимые лишь к устарелым условиям войны под парусами; но оно особенно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на несчастного Бинга приговор суда над Мэттьюсом. В течение сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии и, кажется, считал, что упомянутый приговор оправдывает, если не определяет, его поведение. Излагая дело кратко, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20-го мая, оказались, после ряда маневров, оба на левом галсе, при восточном ветре, лежа к югу — французский флот под ветром, между английским и портом. Бинг начал держать полнее, оставаясь в строю кильватера, а французы предполагали лежать в бейдевинд; так что, когда первый сделал сигнал начать бой, то линии флотов были не параллельны, а сходились между собою под углом от 30 до 40 градусов (план VII а, А, А). Атака, которую Бинг, по его собственному объяснению, рассчитывал исполнить — корабль против противоположного корабля в неприятельской линии — трудно выполнимая и при всяких обстоятельствах, была теперь еще особенно затруднена тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся его линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда сигнал был сделан, то во исполнение его авангардные корабли англичан спустились и близко подошли к французским, обратившись к их бортам почти носом (В, В) и, следовательно, жертвуя в значительной степени огнем своей артиллерии. Они получили три продольные залпа, серьезно повредившие их рангоут. Шестой английский корабль в авангарде потерял под огнем противника свою фор-стеньгу, вышел на ветер и сдался назад, задержав арьергард линии и свалившись с передним кораблем его. Теперь, без сомнения, было время для Бинга, начавшего бой, подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой переднего его мателота, но, согласно свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэттьюсом устрашал его. "Вы видите, капитан Хардинер, что сигнал держаться в линии спущен и что я впереди кораблей Louisa и Trident (которые в строю должны были быть впереди его). Вы не должны требовать от меня, чтобы я, адмирал флота, спустился, как бы вступая в одиночный бой с одним только своим кораблем. Я должен стараться избежать несчастья г. Мэттьюса, пострадавшего от того, что он не удержал своих сил вместе". Сражение, таким образом, сделалось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес всю тяжесть атаки (С). Один французский авторитет порицает Галиссоньера за то, что он не повернул оверштаг, чтобы выйти на ветер неприятельского авангарда и уничтожить его. Другой говорит, что Галиссоньер отдал приказание об этом маневре, но что последний не мог быть исполнен вследствие повреждении такелажа; это однако кажется невероятным, так как единственное повреждение в рангоуте, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинная причина, вероятно, та, которая приведена одним из французских авторитетов в вопросах морской войны, полагающим, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Магона более важным делом, нежели уничтожение английского флота, если в попытке этого уничтожения приходилось рисковать своим собственным. "Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания или сохранения его, может быть и более блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей, и через это более приближался к истинной цели, поставленной войною" [89] . Правильность этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если эта цель состоит единственно в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь частью сил армии, имеющею частное назначение и, согласно этому, подчиняет свои действия последней, но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля, а через это и обладания морем, то тогда враждебные корабли и флоты являются истинными предметами нападения во всех случаях. Проблеск этого взгляда, кажется, освещал рассуждения Морога, когда он писал, что в море нет поля сражения, подлежащего удержанию, и нет пунктов, об обеспечении которых за собою следовало бы заботиться. Если морская война есть война за посты, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне постов; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, отрезывая ему пути сообщения с остальными его владениями, истощая источники его богатства поражением его торговли и добиваясь возможности запереть его порты, тогда предметом атаки должны быть его организованные силы на воде, коротко говоря, его военный флот. Именно следованию этому последнему направлению в своей деятельности, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением на море господства, заставившего неприятеля возвратить ей Менорку в конце рассматриваемой войны. Франция же, с другой стороны, вследствие усвоения первого взгляда на морскую войну страдала недостатком престижа своего военного флота. Возьмем, для примера, хоть сражение при Менорке: если бы Галиссоньер был разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его солдат были бы потеряны для Франции, запертые в Менорке, подобно тому, как испанцы в 1718 году были прикованы к Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил взятие острова, но министерство и общество так мало сознавали это, что французский морской офицер говорит нам: "Невероятным может показаться, что морской министр, после славного дела при Маоне, вместо того, чтобы уступить настоятельным требованиям просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел уместным продать корабли и такелаж, которые еще оставались в наших портах. Мы должны будем скоро увидеть печальные последствия этого постыдного поведения со стороны наших государственных людей" [90] . Ни слава, ни победа не очень явны, но совершенно понятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Магоне и воспользовался бы большим преимуществом, данным ему счастливым случаем, для взятия или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то тогда французский народ раньше бы проникся таким энтузиазмом к флоту, какой проявил слишком поздно в 1760 году. В течение остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появляются только как предмет погони неприятеля.

Образ действий французских флотов был, однако, согласен с общей политикой французского правительства, и Джон Клерк был вероятно прав, говоря, что в этом сражении при Менорке проявилась тактика, слишком определенная для того, чтобы можно было считать ее случайной — тактика, оборонительная по самой сущности своей и по своим целям [91] . Заняв подветренное положение, французский адмирал не только прикрыл Магон, но избрал хорошую оборонительную позицию, необходимо вызывая своего противника к атаке со всеми рискованными последствиями ее. Клерк дает, кажется, довольно ясное доказательство, что французские головные корабли, после причинения сильных аварий нападавшим на них, коварно сдались под ветер (с), чтобы этим заставить последних снова атаковать с подобными же результатами. Та же самая тактика постоянно повторялась в течение американской войны двадцать лет спустя, и всегда с совершенно одинаковым успехом; и это в такой мере так, что, хотя и не имея формального признания тактики французского флота, мы все-таки можем заключить, что осторожность, экономия, оборонительная война оставались постоянною целью французских властей, основывавшихся, без сомнения, на доводах, высказанных адмиралом этого флота — Гривелем (Grivel): "В войне между двумя морскими державами, та, которая имеет меньшее число кораблей, должна всегда избегать сомнительных сражений, ее флот должен подвергать себя только таким рискам, какие прямо необходимы для исполнения его непосредственного назначения; он должен или избегать сражения маневрированием или — в худшем случае, если будет вынужден сражаться — обеспечить себя благоприятными условиями. Положение, которое надлежит занять, зависит всецело от силы противника. Да не устанем повторять, что смотря по тому, будет ли Франция слабее или сильнее враждебной державы, она должна следовать соответственно одной из двух стратегий, радикально противоположных между собою и по средствам, и по целям: стратегия большой войны (Grand War) или стратегия крейсерской войны".

К такому точному определению, данному офицером высокого чина, должно отнестись со вниманием, тем более, что оно выражает твердую политику, преследовавшуюся великою и воинственною нацией; тем не менее позволительно спросить, может ли быть таким образом обеспечена морская сила, достойная этого имени? Логически из принятого положения вытекает, что оно не рекомендует флоту сражения между равными силами, потому что данная потеря для флота слабейшей морской державы была бы чувствительнее, чем такая же потеря для ее противника. "Действительно, — говорит Раматюель, защищая французскую политику, — что значит для Англии потеря нескольких кораблей"? Но следующим неизбежным шагом в этой аргументации является вывод, что лучше не встречать неприятеля. Как говорит другой французский моряк [92] , уже цитированный выше, французы считали несчастьем встречу своих кораблей с неприятельской силой; когда же эта встреча случалась, то они считали своим долгом избегать боя, если возможно было сделать это с честью. Они имели конечные цели большей важности, чем бой с флотом неприятеля. По такому пути нельзя следовать неуклонно годами, без того, чтобы это не отразилось на духе морских офицеров; и этот путь прямо привел к тому, что адмирал, граф де Грасс (Compte de Grasse), не уступавший в храбрости никому из флотоводцев, упустил представлявшийся ему в 1782 году случай разбить английскую эскадру под командой Роднея (Rodney). 9-ro апреля этого года, когда де Грасс уходил от преследовавшего его английского флота между Наветренными островами, случилось так, что шестнадцать кораблей противника оказались у него под ветром, тогда как главный флот заштилел у Доминики. Хотя и будучи значительно сильнее этой отделившейся группы кораблей в течение тех трех часов, когда продолжалось такое положение дел, де Грасс не атаковал их и ограничивался только обстреливанием их издали из орудий судов своего авангарда, и его действия были оправданы разбиравшим их морским судом — в котором было много офицеров высоких чинов и без сомнения выдающихся — "как акт благоразумия со стороны адмирала, вызванный конечными задачами его крейсерства". Три дня спустя он потерпел сильнейшее поражение от того самого флота, которого не атаковал, когда условия тому благоприятствовали, и вместе с этим потерпели неудачу и все конечные цели его крейсерства.

Но возвратимся теперь к Менорке. После сражения 20-го мая Бинг созвал военный совет, который решил, что ничего нельзя было сделать более и что английский флот должен идти к Гибралтару, для защиты его от атаки. У Гибралтара Бинг был сменен адмиралом Хоуком и отозван в Англию для судебного над ним следствия. Морской суд, хотя и совершенно очистил его от обвинения в трусости или в бездействии власти, признал его однако же виновным в том, что он не сделал всего, что было в его силах, для поражения французского флота или для выручки гарнизона в Магоне; и так как военный устав предписывал за такое преступление смертную казнь, без замены ее каким-либо другим наказанием, то суд и счел себя обязанным приговорить его к ней. Король отказал в прощении, и Бинг был расстрелян.

Экспедиционный отряд против Менорки вышел из Тулона, пока номинально еще существовал мир. 17-го мая, за три дня до сражения Бинта, Англия объявила войну, и Франция ответила на это 20-го июня. 28-го сдался Порт-Маон, и Менорка перешла в руки Франции.

Сущность раздоров между двумя державами и сцены, на которых они возникли, довольно ясно указывали на надлежащий театр борьбы. Естественно было, чтобы тогда возгорелась морская война, иллюстрированная большими морскими сражениями и сопровождавшаяся большими изменениями в колониальных и заграничных владениях обеих держав. Но из них только одна Англия поняла истинное положение дел; Франция же опять отвернулась от моря, по причинам, которые будут кратко изложены. Ее флоты едва появлялись в море, и, теряя обладание им, она сдавала противнику одну за другой свои колонии, а с ними и все свои надежды в Индии. В позднейшем периоде этой борьбы она привлекла к союзу с собою Испанию, но только для того, чтобы помочь разрушению внешних владений этой страны. Англия, с другой стороны, оборонявшаяся и питавшаяся через посредство моря, держалась на нем везде с триумфом. Обеспечив безопасность и благосостояние у себя дома, она поддерживала своими деньгами врагов Франции. В конце седьмого года войны королевство Великобритания сделалось Британской империей.

Далеко нельзя быть уверенным в том, чтобы Франция могла без союзника успешно состязаться на море с Англией. В 1756 году французский флот имел шестьдесят три линейных корабля, из которых сорок пять были сами по себе в хорошем состоянии, но в артиллерии их и в других элементах вооружения ощущался недостаток. У Испании было сорок шесть военных кораблей, но на основании предшествовавших и последовавших деяний испанского флота позволительно сомневаться, чтобы боевые достоинства его отвечали этому числу. Англия в это время имела сто тридцать линейных кораблей, и четыре года спустя сто двадцать из них действительно были в кампании. Конечно, когда держава допускает, чтобы слабость ее сравнительно с неприятелем, на суше или же на море, сделалась так велика, как это имело место в рассматриваемом случае относительно Франции, то она не может надеяться на успех.

Несмотря на то, сначала дела Франции шли хорошо. За завоеванием Менорки последовало, в ноябре того же года, завоевание Корсики. Генуэзская республика сдала Франции все укрепленные гавани острова. Владея Тулоном, Корсикою и Порт-Маоном, французы занимали теперь сильную позицию в Средиземном море. В Канаде, в 1756 году, операции французов под начальством Монкальма (Montcalm) были успешны, несмотря на меньшую численность его войск сравнительно с неприятельскими. В то же самое время удачная атака туземного владетеля в Индии отняла от Англии Калькутту, что, конечно, было благоприятно для французов.