Чтение онлайн

Несколько секунд она стояла, дрожа всем телом от ярости и прерывисто дыша, затем гнев утих и на смену ему пришли слезы. Она не плакала уже много лет и не смогла бы объяснить толком, почему делает это сейчас. Люсиль плакала не потому, что была зла, или испугана, или сожалела о чем-то. Она плакала о потерянной юности, потому что только сегодня поняла, что молодость ее ушла навсегда, а три драгоценных года невозвратной юности были потрачены на такого мерзавца, как Бо.

Все шло кувырком. Рэндал привык к тому, что перед премьерой все идет не так, но сейчас ему казалось, что никогда еще репетиции не были такими тяжелыми.

И, что хуже всего, невозможно было указать на какие-то конкретные недостатки. Все дело было в общем впечатлении от бесконечных нестыковок и плохо просчитанных мизансцен, неточной игры и отсутствия той элегантной легкости, которая отличает постановку высшего класса.

Он пожалел не один, а сотню раз, что дал лорду Рокампстеду уговорить себя устроить премьеру в Лондоне, а не как обычно, в Манчестере или Глазго.

Лорд Рокампстед настаивал на этом, несмотря на все возражения. Премьера в Лондоне была для него своего рода фетишем. Он верил в пьесу, поддержал ее и хотел, чтобы его друзья могли оценить постановку с первого же спектакля. Лорд Рокампстед горел нетерпением и был не в силах ждать, пока постановку обкатают в провинции, пока пройдет гастрольный тур в течение шести недель — то есть то время, которое требовалось для того, чтобы убрать шероховатости и отшлифовать постановку до совершенства.

Лорд Рокампстед верил в успех «Сегодня и завтра», считал, что пьеса произведет фурор, станет событием года, и был твердо намерен насладиться премьерой в окружении людей, которых любил и чье мнение ценил. И Рэндал не раз повторял про себя в эти дни, что нетерпение на театральных подмостках оказывается губительным.

Но все было решено. Премьера «Сегодня и завтра» была назначена на двадцать пятое октября, и велись грандиозные приготовления, призванные сделать вечер премьеры таким же красочным, волнующим и запоминающимся событием, как премьеры кинофильмов или спектаклей, поставленных по королевскому указу. Премьера была разрекламирована, и в списках заказавших билеты уже значилось немало известных имен, что внушало надежду на хорошие сборы. Но Рэндал был в отчаянии.

Если бы он только знал, чту не так, тогда он бы чувствовал себя спокойнее. Но он не понимал этого, впрочем, как и Брюс Беллингэм. Они все так усердно работали последние несколько дней, что ни у кого просто не было времени отойти в сторону и оценить сделанное. Репетиции отнимали у них все силы и время. Возвращаясь ночью домой, они падали в постель от смертельной усталости, не способные ни на что, кроме сна, до тех пор, пока утром снова не отправлялись в театр на очередную репетицию.

Но что-то где-то шло не так, и Рэндал это чувствовал, хотя никак не мог определить, что именно. Он подспудно чувствовал, что все так или иначе исходит от Люсиль, что бы это ни было. Но в самой ее игре трудно было найти изъян.

Она выучила роль слово в слово, она делала в точности то, что ей говорили, она отлично выглядела и умудрилась еще до премьеры купаться в такой популярности, что даже ее недоброжелатель не смог бы сказать, что Люсиль не вносила свой вклад в общее дело.

И все же, когда у Рэндала было время подумать о Люсиль как о Люсиль, а не как о Марлен — героине пьесы, — он думал о том, что Люсиль совершенно непохожа на себя прежнюю. С того вечера, когда Люсиль заявила Рэндалу, что он должен на ней жениться, они едва ли виделись наедине дольше нескольких минут, а когда это происходило, Люсиль не говорила с ним ни о чем таком, что не было бы обычной для театра ничего не значащей болтовней.

Иногда Рэндалу казалось, что Люсиль выглядит напряженной, но он тут же напоминал себе, что Люсиль, как и все они, работает сейчас по двенадцать часов и наверняка, как и все остальные, порядком вымотана.

Никто не жаловался бы на усталость, если бы репетиции проходили гладко, но они несли с собой сплошное разочарование. Рэндал, глядя сейчас на Люсиль, репетирующую последнюю сцену, не переставал спрашивать себя, что же не так.

Люсиль играла свою роль профессионально, с холодной уверенностью, она ни разу не растерялась, всегда точно знала, что следует говорить и делать. И все же чего-то не хватало. Чего же? Рэндал никак не мог понять. Он знал, что точно такую же растерянность испытывает Брюс Беллингэм. Всклокоченные волосы Брюса были похожи на швабру, и он, как и Рэндал, не смог бы в точности назвать причину своего беспокойства и недовольства.

С самой пьесой все было в порядке, повторял себе Рэндал. В этом он был уверен, как никогда в своей жизни. После того как с подачи Сореллы он внес во второй акт изменения, пьеса стала почти совершенным произведением. Невозможно было даже предположить, что еще можно улучшить.

«Похоже, и вправду все дело в Люсиль», — думал Рэндал, глядя, как героиня пьесы прощается с человеком, которого любит, и остается одна на пустой сцене.

Это была мизансцена, от которой на глаза должны бы навернуться слезы, но глаза Рэндала оставались сухими, а губы — плотно сжатыми.

Брюс говорил с исполнителем главной роли, а Люсиль, как заметил Рэндал, стояла немного в стороне, руки ее безвольно висели по бокам, а глаза смотрели прямо перед собой. На красивом лице ее застыло выражение, которое Рэндал назвал бы выражением отчаяния. Но мысль эта показалась ему нелепой. С чего бы это Люсиль приходить в отчаяние?

Рэндал посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. И вдруг он почувствовал, что просто не может больше все это выносить. Он не стал даже ни с кем прощаться, просто вышел с заднего хода, пройдя через дверь со сцены и велев привратнику сказать мистеру Беллингэму, что он отправился домой.

— Вы уже закончили на сегодня, сэр? — спросил пожилой служащий.

— Надеюсь на это ради общего блага, — ответил Рэндал. — Если все они устали от этой пьесы так, как устал от нее я, то захотят поскорее лечь в постель и забыть о ней.

Служащий усмехнулся.

— Не стоит так, сэр, — сказал он. — В день премьеры все пройдет хорошо.

Рэндал, ничего ему не ответив, вышел во двор и направился к припаркованной неподалеку машине. Как часто ему приходилось слышать эти слова: «В день премьеры все будет хорошо». Это была крылатая фраза, своеобразный девиз театра, и люди повторяли эти слова автоматически, с убежденностью жаждущих принять желаемое за действительное.

— Что же не так? Черт побери, что же здесь не так? — бормотал себе под нос Рэндал, садясь в свой «бентли». Отъехав от театра, он испытал острое желание с кем-нибудь поговорить.

Не с Люсиль, не с Брюсом, не с Эдвардом, каждый из которых был слишком поглощен постановкой, чтобы в голове их осталась хоть одна оригинальная мысль по этому поводу, а с кем-то, кто вообще был вне этого всего, но кто в то же время был бы ему симпатичен и кому бы он доверял.

Разумеется, очевидным выбором была Джейн. Девушка сдержала свое слово и даже не приближалась к театру с того дня, когда, чтобы спасти спектакль, согласилась расторгнуть их помолвку и исчезнуть на время из его жизни.

Сейчас Рэндал неожиданно ощутил потребность увидеться с Джейн. Она была такой красивой, такой изысканной. И она, по мнению Рэндала, наверняка видит его пьесу в нужном ракурсе. За последнюю неделю пьеса поглотила его и всех, кто в ней играл, целиком и полностью. Они жили с этой пьесой — она служила им едой и питьем, с ней они ложились и вставали, спектакль стал для них галерой, с которой невозможно было сойти на берег. Рэндал надавил на акселератор и поставил, пожалуй, рекорд скорости, мчась вниз по Моллу. К счастью, народу вокруг было немного, так как шел дождь. Рэндал доехал до Гайд-Парк-Корнер, свернул на Чэпел-стрит и оказался на Белгрэйв-сквер. Джейн, разумеется, не ожидала его визита, но Рэндал надеялся застать ее одну. Но даже если у нее будут гости, Рэндал надеялся уединиться с Джейн в каком-нибудь тихом уголке, где он смог бы рассказать ей, как он встревожен, принять ее утешения и насладиться ее пониманием.