Чтение онлайн

— Дело не во мне. Дело в нем.

— Ты ошибаешься. Те, кто любит наркомана, очень сильно переживают из-за него. Если он сорвется, ты будешь винить себя, черт возьми, он будет винить тебя, потому что это будет легче, чем ему столкнуться с тем, на ком должна лежать настоящая вина. Это измотает вас не меньше, чем его, и вы даже не будете употреблять.

— Так вы говорите, что это невозможно?

— Нет. Не невозможно. Это меняет жизнь. — Она вздохнула. — Ты когда-нибудь любила кого-то так сильно, что это причиняло боль, и хотя ты знаешь, что любовь к нему уничтожит вас… это не имеет значения?

— Да, — задыхаюсь я. — Стерлинг.

Вот опять. Жалостливый взгляд. Она опускает взгляд на черный кофе в своей кружке.

— Я боялась, что ты так скажешь. — Я быстро смахиваю слезы, надеясь, что она их не видит.

— Ему понадобится помощь, — говорит Шарлотта. — Он не сможет справиться один, каким бы крутым он себя ни считал.

— Он привел меня сюда, потому что не хотел оставаться один, — впервые признаю я вслух. — Знаете, пройти через это. Он не хочет быть один.

— Это хорошо, Тори, но ему нужно больше, чем тебе. Ему нужна консультация, серьезная консультация. У Стерлинга серьезные душевные раны. Есть причины, по которым он употребляет. Эти причины не исчезнут волшебным образом.

Я думаю об отце Стерлинга и о том, как он издевается над ним: побои. Маленькому ребенку говорят, что он никогда не сможет сделать ничего хорошего. Что он ничего не стоит. Как его бросила мать. Я представляю, что Стерлинг всегда чувствовал себя чужаком, как будто ему нигде не было места.

У меня буквально болит сердце, и я потираю область прямо над ним.

— И даже консультаций будет недостаточно, — продолжает Шарлотта. — Все, что они могут сделать, — это помочь ему разобраться со своим прошлым. Стерлингу придется научиться прощать то, что с ним сделали, прежде чем это разрушит его. Такая сила может быть только в одном месте. — Она наклоняется и достает из сумочки свой айфон. — Могу я тебе что-нибудь зачитать?

— Конечно.

— Дай мне секунду. — Она проводит пальцем по экрану, разговаривая, пока ищет что-то на своем айфоне. — Я все еще привыкаю пользоваться этой штукой. У меня слишком толстые пальцы. Я всегда нажимаю не на ту букву. У тебя когда-нибудь была такая проблема? — Она хихикает, но не поднимает глаз. — Конечно, нет; если бы поднялся сильный ветер, то твою тощую задницу унесло бы. — Она делает паузу. — Недавно я скачала приложение для чтения Библии, это моя любимая вещь в этом телефоне. Можно искать любое слово. — Она поворачивает телефон так, чтобы я могла видеть экран. — Например, можно мгновенно найти слово «тьма» и найти всевозможные места из Писания. — Ее лицо светится чистой радостью. — Ну вот. Нашла то, что искала. — Ее взгляд на секунду переходит на мой. — Надеюсь, ты не сочтёшь это оскорбительным? Я просто хочу поделиться с тобой тем, что дало мне утешение, когда моя жизнь рушилась.

— Вовсе нет. — Я искренне улыбаюсь, придвигая свой стул ближе к столу.

Она читает Священное Писание вслух:

— Я поведу слепых путями, которых они не знали, по незнакомым дорогам Я поведу их; тьму обращу пред ними в свет и неровности сделаю гладкими. Вот что Я сделаю; Я не оставлю их. (Исаия 42:16)

— Стерлинг не одинок, Тори. Бог ждет от него призыва.

— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Он был с Богом в начале. Через Него все было создано; без Него не было ничего, что было бы создано. В Нем была жизнь, и эта жизнь была светом для людей. Свет светит во тьме, но тьма не постигла его. (Иоанн 1:1–5)

Она заканчивает. Мы обе молчим, пока я перевариваю то, что она прочитала. Моя голова кружится.

— У меня есть несколько вопросов, но они глупые, — наконец признаюсь я.

— Нет глупых вопросов, Тори.

— Что это за слово? — спрашиваю я.

— Христос.

— Я так и думала, но хотела убедиться. Что такое тьма?

— Наше отделение от Бога.

— А что такое свет?

— Христос, — улыбается она. — Он говорит, что я — свет. Это любовь, которую Он питает к нам… исцеление и принятие. Сейчас Стерлинг находится во тьме. Его бьет буря. Свет — единственный способ увидеть все, что не так. Без него он ничего не видит. Это имеет смысл?

— В этом есть смысл. Могу я задать вам вопрос?

— Конечно. — Я колеблюсь, вспоминая.

— После смерти бабушки то, что она всегда говорила о Боге, осталось со мной. — Я сосредоточенно смотрю на стол, стыдясь того, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять, что именно бабушка пыталась мне сказать. — Я поняла это только в четырнадцать лет. Однажды, когда занималась резьбой, я порезала себе палец разделочным ножом. Это было ошеломляюще. Не боль, а все воспоминания и слова, которые я слышала, навалились на меня. Я не могла дышать. В тот день мы с мамой ужасно поссорились. Сейчас, оглядываясь назад, я уверена, что у меня был приступ паники. Поэтому я молилась. Я молилась о Божьем прощении. Я приняла Иисуса в свое сердце. И весь этот страх ушел. — Я поднимаю глаза на Шарлотту. — Я на сто процентов уверена, что в тот день я доверилась Иисусу как своему Спасителю. Я верила, что Он умер на кресте за мои грехи. Я знаю, что в тот день я была спасена, но я ожидала…

— Чего ты ожидала? Сильного штормового ветра? Вспышки яркого света?

— Нет. — Я смеюсь. — Знаю, что это не так. Но я думала, что после этого будет легче. Я думала, что мы с мамой станем ближе, что наши проблемы исчезнут. Думала, что не буду тосковать по ней, как раньше. Я думала, что я… не знаю… я думала, что обрету мгновенный покой. — Я выпрямилась в кресле, положив руки на столешницу. — В тот день я почувствовала, что во мне что-то изменилось, но в то же время я осталась прежней. Значит ли это, что я не спасена… потому что я все еще остаюсь собой? Старая я?

— Вот, дай мне свою руку, — говорит Шарлотта, протягивая руку через стол. Ее рука тверда, но нежно держит мою. Она пристально смотрит мне в глаза, выражение ее лица мягкое и серьезное одновременно. — Помнишь, я говорила о душевных ранах? — Я киваю.

— Они есть у каждого из нас. Когда ребенок плачет, а мама не приходит, не берет его на руки, не утешает — это душевная рана. Это любовь и принятие, которых нам не хватило в детстве. Шрамы. Пережитые обиды накапливаются, наслаиваясь друг на друга. Эти обиды формируют нас и обусловливают то, как, по нашему мнению, мы должны реагировать на обиду. Возьмем, к примеру, Стерлинга… Я не знаю его от Адама, но могу поспорить, что в детстве он чувствовал себя нелюбимым. Те стены, о которых я говорила, которыми Стерлинг окружил себя, существуют для того, чтобы защитить его от повторного ощущения нелюбви, хотя он продолжает чувствовать себя таковым. Теперь слушай внимательно. Это способ дьявола держать нас в неведении. Была ли ты спасена в тот день? Если ты полностью поверила и приняла Иисуса, умершего за тебя на кресте, то да. Но твои глубокие душевные раны говорят громче, чем дух. Ты все еще жаждешь того же исцеления, и это держит тебя в постоянном напряжении. — Она усмехается. — Дьявол хитер, не правда ли? Подумай вот о чем… Если бы я осталась там, где была, «гоняясь за своим хвостом», все еще поглощенная своими обидами и неудачами, сидела бы я сейчас здесь и разговаривала с тобой? Дьявол не хочет, чтобы ты развивалась как христианка, Тори. Да. Ты можешь быть спасена и все еще быть настолько озабоченной прошлым, что люди, на которых ты должна повлиять, так и не увидят Божьего дара.

На меня нахлынули эмоции. Я не могу сдержать рыданий. Мои плечи трясутся.

— Мне очень жаль, — прохрипела я. Ее рука сжимает мою.

— Не надо. Я все понимаю. Я все еще плачу. Я все еще борюсь со своим прошлым, но не позволяю ему поглотить меня: ненависть, гнев, злость, обида. Я не хочу давать дьяволу власть управлять мной, а он использует именно эти вещи.

— Мне, наверное, пора выходить, чтобы не опоздать на самолет, — говорит Шарлотта с искрой извинения в глазах. Она отпускает мои руки. Ее кресло скрипит, когда она собирается встать, и я паникую. У меня столько вопросов, которые я хочу ей задать: о самоубийстве моей бабушки. О том, что мне делать со Стерлингом. Мне нужен совет матери. Какое-то руководство. У меня мало времени, чтобы задать последний вопрос. Это будет прошлое или настоящее? Прошлое? Или настоящее?

Я оглядываюсь через плечо на Стерлинга, потерявшего сознание на кровати.

— Последний вопрос? — Шарлотта кивает.

— Что случилось с вашим мужем?

Подумав немного, она откинулась в кресле, сложив руки на груди.

— Формально, на бумаге, он никогда не был моим мужем, но в моем сердце он им был. — Она покачала головой, тяжело сглотнув. — Джеймс не хотел меняться, даже после рождения Джона. Он наслаждался своей жизнью, хотя она убивала его… нас. — На ее глаза навернулись слезы; я вижу, что ей больно об этом говорить. — Он хотел, чтобы мы продолжали вести тот же образ жизни, что и раньше. Однажды ночью, когда все стало совсем плохо — как у Стерлинга, я была вся в собственной рвоте и в позоре, — я упала на колени и покорилась Божьему замыслу в отношении меня. Мне было все равно, что это означает, от чего я откажусь — все было лучше, чем то, как я жила раньше. Я надеялась, что в этот план войдет отец Джона, но, очевидно, этого не произошло. — Она выдохнула долгий вздох. — Я не знаю, где сейчас Джеймс. Возможно, в тюрьме или мертв, если только он не осознал, что то, что он делает, ведет в никуда. — Она пожимает плечами, притворяясь, что это все еще не ранит. — Кто знает?..