Вне имён
Шрифт:
– Ну, быть может, разберусь потом. Пока что, ничего не понял.
– Разберешься, куда ты денешься? Ну, а теперь - мне пора... До встречи в Праге!
– До встречи.
Учитель вышел. Закрыл за собою дверь. И сразу, Арамис приоткрыл левый глаз. На его лице блуждала нахальная улыбка.
– Неназываемый, это кто был?
– спросил он. И приоткрыл оба глаза.
– Мой Учитель, Сетон Космополит,- ответил Неназываемый.
– Тот самый Александр Сетон, которого спас из заключения поляк Михаил Сендзивой, алхимик, что открыл кислород? Но Сетон же умер, в1604году, кажется. Поскольку сильно был истерзан теми, кто его пытал, по приказу какого-то курфюста, чтобы вызнать тайну Философского камня. Я читал про алхимиков.
– Они инсценировали его смерть и Учителя увезли в те места, где смогли вновь поставить на ноги и омолодить. Специально пустили слух, что избитого до такой степени человека не спасет даже таинственный порошок. Потому, что Учителю надо было в очередной раз залечь на дно. Вдобавок, откуда и когда на сцене истории появляется сам Сетон, которого все зовут Космополитом, никто не знает. А зовут так, кстати, потому, что где его только не видели. Он был постоянно в разъездах. И на Николаса Фламеля он вполне похож, по описаниям... И многое знает о тех, более ранних, временах. Но, расспросами на эту тему я ему не докучал. Мне он представился как Космополит. И точка. Ты весь разговор слышал?
– Ага!
– довольно улыбнулся Арамис.
Глава 7. Возвращение.
Неназываемый вновь и вновь вставал, бродил по кабинету. Ему не спалось. В Петербург он вернулся утром, но сюда пришел поздней ночью. Нужно было привести в порядок дела. Потом направился сюда, зная, что здесь Фанни. А ему... Так много ещё нужно было ей рассказать. И задать главный вопрос: поедет ли она с ним.
Именно в этой комнате, давно он не был. Очень давно. О многом напомнили ему эти стены. Так называемый, дом Набокова... Когда-то, еще задолго до Набоковых, он имел на этот дом официальные права...
Дом его высокой печали; смутных воспоминаний о прожитом, родном и далеком... Несомненно, тот мир был всё же более близок его сердцу, чем теперешний. Хотя, мир его всегда был расколот надвое: на жизнь до 1793 года - и жизнь после...
Он купил этот дом в Петербурге уже после дворца Юсуповой. Слава польского графа Монте-Кристо, обладателя несметных сокровищ, следовала здесь, в России, за ним по пятам.
Именно в Петербурге случайные, таинственные встречи заставили его вновь поверить, что он, всё же, жив. Хотя и, какой-то мистической, тайной и эфемерной, была эта жизнь.
Таким для него всегда был Петербург. Тайный, эфемерный и мистический город.
Здесь он снова втянулся в светскую жизнь; был на балах и приемах и даже стрелялся на дуэли... Странные здесь о нем ходили слухи и мифы. Но и они были довольно справедливы и правдивы - по сравнению с тем его образом, что сотворили так называемые "историки нового поколения". Постреволюционного поколения, хотя уже и Крестовский... был так на них похож. К счастью, ему было абсолютно всё равно, как его описывали "потомки". Чудеснее всего показалась ему статья о нем, на которую он случайно наткнулся в интернете. О том, как он, граф Валицкий, осенью 1793 года появился в Париже, в самый разгар якобинского террора, для того... чтобы за бесценок купить там вещи, вынесенные из дворцов: картины, скульптуры, золото, вазы и даже мебель...Скупал, в общем, всё подряд, крохобор.
Да уж... Помнил он до сих пор тот 1793. Не только антикварные вещи, но и человеческая жизнь, в то время полностью утратила всяческую ценность. В январе казнили Людовика. В октябре - Марию. И даже "друг народа" Марат был заколот в ванной, кажется, в июле, Шарлотой Корде. На улицах распевали "Са ира" и Марсельезу, откровенно предавались разврату, разбою, совершали убийства. Не переставая, работала гильотина. Казалось, мир померк и упал в пропасть в тот самый год...
Значит, он поехал туда погулять по Парижу? И, чтобы вывезти старый хлам для распродажи с аукциона? Да, приятная, по их мнению, была прогулка аристократа...
Воспоминания нахлынули на него внезапно.
*
– Прогнило всё, до самых основ. Аж душок пошел... А им всё казалось, что ничем не пахнет; что революция - она внезапно наступила, и села им на хвост. Да, она явилась - и смела их всех; тех, кто сидел на золоте и жировал, проедал добро народное... Всех - на помойку истории, - молодой француз, что сидел, в жалком сюртучишке, у самого окна, пробормотал эту фразу отчаянно, но тихо, себе под нос. Но потом вдруг вскочил, и заорал во весь голос:
– Да здравствует революция! Свобода! Франция!
Его крик подхватили, размножили многократно. Его еще более молодой товарищ посмотрел на друга с уважением. Плеснул ему в стакан немного красного вина из стоящей на столе бутылки; сам тоже выпил, не закусывая.
Где-то поблизости хором затянули "Са ира", все более воодушевляясь, и к концу вовсе вопили во всю ивановскую:
– Аристократа верёвка найдёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Аристократов повесит народ,
А не повесит, то разорвёт,
Не разорвёт так уж сожжёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Нет ни дворян, нет ни попов,
Дело пойдёт, дело пойдёт!
Равенства взлёт, равенства взлёт...
Песню подхватили и в противоположном углу кабака:
– Дело пойдёт, Дело пойдёт!
Аристократа верёвка найдёт.
Дело пойдёт, дело пойдёт,
Аристократов повесит народ,
И не взирая на их пол,
В каждый их зад загоним мы кол.
"Вот уж...Чистая поэзия", - горестно подумал граф.
– Каблуки сбейте или отломайте. Не в почете ныне каблуки в Париже. И наденьте фригийский колпак, - послышался шепот неподалеку. За соседний столик только что присели двое. Возможно, господа; один - переодетый в простого матроса, другой - в дорожном костюме; явно издалека.
Мимо прошли, закрывая обзор, ещё двое.
– Дело вовсе не в новизне и поступательном движении истории. Всё уже было когда-то: мятежи, бунт, демократия... Если вспомнить античную историю..., - говорил один из них, по виду - бывший библиотекарь или архивариус, с воспаленными, красными глазками, чуть-чуть сутуловатый.
– К черту античную историю!
– К черту, аббат!
– Для меня теперь - лишь Руссо кумир. С его точки зрения, каждое время должно осмыслить мир заново, с нуля. Руссо о чем толкует? Не надо человеку никакого воспитания! Назад, к природному естеству...
Они прошли мимо. От смрада, гари, винных паров графу внезапно стало дурно.
"Вот оно, пресловутое природное естество", - отметил он про себя, глядя на бардак вокруг.
– Именем Революции, в Париже карты запрещены, - гаркнул где-то сзади бравый молодчик. Здоровенный детина, он опрокинул затем стол, на котором самые веселые дамы заведения уже танцевали новый, модный танец, высоко задирая ноги.