Чтение онлайн

Черт.

Я моргаю, пытаюсь сломить ее чары надо мной.

— Мы не можем так, Чарли. Ты пьяна.

Тело полностью гудит от желания, будто я какой-то провод под напряжением. Мне следует уйти. Нужно побегать или сходить в зал. Нужно выпустить эту энергию, иначе я воспользуюсь этой девушкой.

Я тяну себя за волосы и поворачиваюсь. Кухня, или что-то схожее с ней, прямо позади меня, поэтому я лечу за стаканом, и наполняю его водой. Схватив аспирин, я возвращаюсь и кладу его на тумбочку. Движения быстрые и методичные, но Чарли все равно наблюдает за мной, завороженная. Я не смотрю на нее, пока не ставлю ей все рядом с кроватью. Чарли оценит это утром, хоть и пьяна сейчас, чтобы это понять.

Мне надо уйти.

Глазами я умоляю ее прислушаться к разуму.

— Чарли, это к лучшему, — уговариваю я, зная, что это не совсем то, что она хочет услышать.

— Вываливай, Джуд.

— Чарли...

— Убирайся! — кричит она, злобно указывая на дверь. Понятия не имею, о чем она сейчас думает, но это то, что должно было случиться. Она будет счастливее в более долгосрочных отношениях, и я хочу, чтобы она это поняла.

Пробегаясь рукой по линии волос на шее, я трясу головой и направляюсь к двери.

— Знаешь, я передумала, — говорит она, голос звучит подозрительно тихо. Я оглядываюсь через плечо. Руки на бедрах со стальным взглядом решимости. Она закрывается. Я могу чувствоваться, как стена из кирпичей вокруг ее сердца.

— Я все-таки ошиблась, — она сужает глаза, акцентируя особое внимание на последующих словах. — Надо было попросить Тома, чтобы он проводил меня.

Я не знаю, что из себя представляет депрессия. Но я знаю, какая у меня жизнь. Четыре года назад мне диагностировали клиническую депрессию после происшествия. Получается, вся моя жизнь - депрессия? Не может быть. Я счастлива, когда занята бегом, работой или когда Наоми со мной. Но бывают времена, когда я чувствую, как атомы в теле бросаются в разные стороны, бунтуют и кипят, пока я не закричу. В такие моменты я чувствую себя потерянной, не способной контролировать тело и разум. Большую часть времени, если мне-таки удается подавить гнев, я начинаю все заново, укрепляя решительность с нуля. Это и есть причина, по которой я бегаю по утрам. Я должна подчинить каждый мускул тела, направляя мозг в нужное русло в течение дня.

Это очень легко. Я не выгляжу ни беспризорной, ни сумасшедшей. Возможно, это самая большая хитрость в жизни: с одной стороны, я - безупречная модель, с другой - чокнутая.

Данный способ был лучше по сравнению со всем остальным, что мне пришлось пережить в конце своего выпускного года в старшей школе. Я улыбалась и принимала депрессанты, пока доктор Франсис не спросил меня, готова ли я отказаться от них. Я должна была сказать нет. Я должна была сказать всем, что у меня нет ни аппетита, ни нормального сна. Вместо этого, я вежливо улыбнулась и скрестила руки поверх дизайнерской юбки: «Я готова взять свою жизнь под контроль. Мне намного лучше, доктор Франсис. Вы не представляете, как последние несколько месяцев изменили меня». Я произнесла это так убедительно, что никто и не подумал не поверить девочке в одежде от кутюр с великолепно нанесенным макияжем.

Вот и причина, по которой я занялась рисованием. Доктор Франсис предложил его в лечебных целях, когда решил, что я могу прекратить принимать таблетки. Либо начать писать дневник, либо присоединиться к группе поддержки - боже, нет - или подобрать хобби, типа рисования. Доктор Франсис сказал, что оно поможет мне разобраться с эмоциями, и, естественно, оно помогает.

Последующим летом после школы я начала рисовать. Я прекратила общаться с друзьями, даже со знакомыми, я ушла от прошлой жизни, и позволила картинам в голове преобладать надо мной. Хотя этого было недостаточно. Меня это полностью не удовлетворяло, поэтому в первый же день первого курса в Колумбии, я поменяла факультет «Финансирование» на «Изобразительное искусство».

С тех пор я рисовала. У меня нет какой-то золотой середины, в голове мысли сталкиваются с друг другом, и обычно я даю работе вести меня. Каждый раз, когда я начинаю новую эскиз, сердце дико бьется, а конечности становятся легкими. Живот трепещет, и дрожь распространяется по всем венам, как наркотик.

Но затем, когда я заканчиваю, я отхожу назад, наклоняя голову, и чувствую, как ураган уносит меня в темную сторону жизни. Каждый чертов раз, когда я заканчиваю работу, я чувствую тоже самое. 

— Это все, что я чувствую?

Но потом, я начинаю все заново, хватая свежий холст, и покоряю следующую вершину.

Миссис Дженкинс пришла ко мне рано, но я отмахнулась от оставшегося кофейного пирога и сказала, что все еще чувствую себя нехорошо. Я осталась в постели и пропустила утреннюю пробежку. Не сдержавшись, я все-таки прокручиваю вчерашнюю ночь в голове. Я была навеселе, когда отправилась в бар, но последние стопки просто столкнули меня с края. Как ни печально, но я помню все. Помню, что практически отдалась Джуду. Какой парень уйдет от раздетой девушки? Каждый раз, когда я об этом думаю, новая волна тошноты ударяет в меня. Он мог увидеть печаль под слоем макияжа. Поэтому он и ушел. Почему Джуд хотел побыть со мной, с человеком, который так облажался?

Наоми звонила мне ночью и несколько раз утром. Я знаю, что она скоро объявится, если я не отвечу ей на смс-ки. Мы достаточно долго были подругами, чтобы она могла понять, когда мне хреново, но по какой-то причине я хочу просто удалить файл о прошлом дне из корзины мозга. Мне стыдно, и я уверена, что придется встретиться с Джудом снова, если Наоми и Беннетт намерены на серьезные отношения. Эта мысль заставляет меня окунуть кисть глубоко в краску, которую я ранее смешала, и неаккуратно размазать ее по холсту.

Голова раскалывается надвое, но я приняла аспирин, который оставил мне Джуд. Я смакую эту боль; она направляла меня, когда я выбирала кисть, направляла, когда я смешивала акриловые краски, пока не образовался глубокий, красный оттенок. Такой красивый и грустный, как у увядающей розы. Я слышала много аргументов касательно абстракционизма, должен он относиться к искусству или нет, и, честно говоря, мне глубоко наплевать на них. Я стояла напротив первой работы Ротко [12] , когда мне было восемнадцать, и она разбила мне сердце. Она навела на меня ту грусть, что я чувствовала каждый день летом после смерти отца. Я села в музее на пол, подтянула колени и заплакала.

Я не пришла на похороны.

Один лишь взгляд на эту картину помог мне впервые признать смерть отца где-то за пределами офиса доктора Франсиса.

Полотно Ротко в высоту было от пола до потолка, полностью закрашенное черной краской. Больше ничего не было, ни абстрактных элементов, ни лиц или форм. Только тьма, наполненная чернотой. Прожектора в музее освещали текстуру краски на полотне, то, как Ротко делал мазки кистью. Они были явными, живыми, натуральными, и они говорили с моей душой.