Чтение онлайн

«Меня, Саш, лень спасла от многих плохих вещей», — говорил писатель Михаил Успенский. Например, от некоей работе на телевидении, что, по мнению Успенского, вполне себе плохая вещь.

Меня тоже спасало черт знает что. И лень тоже. Особенно же — трусость. Я смелею с годами, раньше-то было — совсем труба. Вот уже осмелел — признался.

Но если бы мне тогда и смелости — бр-р-р. Наворотил бы. Лишнего и ненужного. Все-таки, чего бы не писал Ницше, дикое животное должно делать больным — если это единственный способ… Или самый экономичный. Нули все-таки больше отрицательных чисел, чего бы ни говорила народная арифметика.

Как научиться и воспитаться — если нигде особо не учат и тем более не воспитывают? В таком случае говорят: жизнь научит. Но не сама же вот придет и научит? Должна же быть какая-то формула? Ну вот например: пытаться делать карьеру, однако ж не предавая себя.

Мне скажут — так не бывает. Ясно дело, так не бывает. Это почти взаимоисключающие требования. Это жуткое напряжение и натяжение, Сцилла и Харибда. Сорвешься обязательно. Рано или поздно ощутишь себя либо лузером, либо проституткой. Либо и первым и вторым сразу.

Так начальная задача и не в том, чтобы сделать карьеру. Или остаться чистым. Реальная задача тут скорее когнитивного плана. Как вести себя так — чтобы что-то узнать? Ибо вопрос знания, прежде всего, вопрос места, в котором тебе можно знать.

Знакомый ролевик говорил: «Не могу в этом мире. Хожу по улицам, смотрю на все — не могу. Где я, и где, например, какой-нибудь Дельвиг? А вот когда я лейтенант орков — это еще не Дельвиг, но уже ближе».

Раздражительность мешает раболепию, и наоборот.

Трусость гасит агрессивность.

Злоба лечит безволие.

Лень тормозит суету.

Глупость ослабляет зло.

Тщеславие работает против вредных привычек.

Вредные привычки отбивают конформизм.

Интересно, есть ли такой порок — который не кроется другим?

И есть ли такой, которым нельзя ничего покрыть, как-то приспособить в хозяйстве?

Я не часто способен на сострадание, и мало что делаю исходя из него. Если это действительно так, то это лучше знать и честно признать. Но вот чего интересно: насколько от сочувственности зависит — хорошее отношение к людям? Это ведь не прямая пропорциональность? Можно ведь очень любить человека, и замучить его до смерти. Запросто. Тому масса примеров: у детей, родителей, влюбленных. И можно наоборот. Хотеть чего-то чуждого, и приносить благо.

Мне ценнее равнодушный, несущий пользу, чем любящий, несущий хрен знает что. Это бесчеловечно, и шугает нормальных любящих: им так не интересно.

Можете судить человека еще по намерениям, но, пожалуйста, не надо судить по желаниям. Целее будем — все вместе. Что касается «вмешательств в частную жизнь» — та же логика. За полную приватность чувств, и полную прозрачность того, что мы натворили.

Если человек бьет себя в грудь и стонет — «какое же я конченое дерьмо» — он ведь не может быть конченым дерьмом? Или все-таки может?

Тезис: жертвовать свободой ради реальности. Встраиваться в чьи-то схемы, в скучное и чужое, но что-то значить. Иметь вес ценой отчуждения. Антитезис: жертвовать реальностью за свободу. Уйти в фантазию, в бред, в свой мир. Аутист не значим, но выбрал себе свободу. Синтез: мышление. Ты свободен, но не сказать, чтобы совсем уж ноль… В пределе ты вообще пуп земли: брахман, с которого общество начинается.

Крайний пессимизм кое в чем мог бы совпасть бы с крайним оптимизмом: оба производили бы впечатление чего-то жуткого. Допускаю, что какие-то поведенческие модели — находили бы их обоюдное понимание. Допустим, они бы договорилось в отношении к смерти.

К состраданию. К жестокости. И это был бы консенсус, совершенно невыносимый для большинства.

Понятно, что календарный возраст не совпадает с реально прожитым. Тебе формально двадцать, но где-то ты на тридцать, где-то на пятнадцать. Но тусовки обычно все-таки по календарному возрасту. А как бы, интересно, выглядели сообщества по реальному опыту? Например, сообщество политологов, имеющих реальный опыт тридцатилетнего, и не больше? Сообщества любителей философии — с опытом мышления двадцатилетних? Сообщество людей с реальным сексуальным опытом на семнадцать лет? Сообщество людей, имеющих опыт дружбы — на уровне пятнадцатилетнего? Сколько бы во всех этих тусах было седых людей? И кто бы, интересно, там все-таки превалировал?

Если взять любое слово, точнее, любое сочетание звуков, и начать его говорить как характеристику, она довольно быстро обрастет смыслом. Вас все равно поймут, даже если вы ничего не имели ввиду. Все будут знать, что такое уплет, бубун, ярпа, диглово, ратительно, небетать — даже если вставлять их в разговор там, где подскажет генератор случайных чисел.

— Дигловый какой-то ярич… Разве так — стоян небетать?

— Я с вами почти согласен, кроме одного пункта…

Роскошью духа была бы фраза «он меня презирает, я это знаю, но я им — восхищаюсь». Ни разу не слышал, и сам так сказать не могу. То ли действительно не о ком, то ли я слабак.

Тексты Розанова замечательны, но какие-то они… шибко «половые», что ли. И вот чего не могу понять — то ли шибко мужественная манера, то ли шибко бабская. Понятно только, что шибкая. Вроде бы стоящий по тексту член должен указывать на мужественную окраску дискурса, но вот то, как это все любовно облизывается — в том уже скорее женственность мирочувствия. Словно мужик, смотрящий на свою мужиковость глазами бабы, и весь, как-то незаметно, пропитанный бабским. Что не беда. Писал же, кажется, Бердяев, что страна женственная. И лучшим ее авторам — а Василий Васильевич, несомненно, очень русский, и вполне себе лучший — вполне к лицу. Так что не беда — констатация.

Более мужественным автором кажется какой-нибудь Кант. Или кто-то еще, по жизни производящий впечатление импотента.

Но какая разница — чего там по жизни? Мужественность — она ведь, ко всему прочему, в этом безразличии.

Замечательные бывают цифры. 2,5 миллиарда ударов сердца — вот и вся человеческая жизнь.

«Если ты такой умный, почему ты не богатый?». Можно представить себе культурный контекст, где звучало бы — «если ты такой умный, почему ты не самый бедный?». Можно, конечно. Взять какого-нибудь саньясина…

Подчас жестокость — последнее оружие слабого. Нет избыточного ресурса, чтобы воевать красиво. Известна история, как вьетнамские солдаты отрубили руки вьетнамским детям, которым поставили прививку американцы. У вас танки, зато мы звери. Если у вас автоматы и вас десять, а у меня топор и я один… буду отлавливать и рубить ваших жен и деточек. На кусочки. По одному. Жестокость как ресурс — а чего делать-то? Это типически иное, чем жестокость «вообще». У каждого про запас.