Чтение онлайн

Из этой цитаты видно, что Сталин не только отвел сделанные Энгельсом выводы в вопросе о роли иностранцев в русской истории, но и недвусмысленно дал понять, что методы внешней политики России совер шенно не отличались от дипломатических приемов «цивилизованной» Европы. Это свидетельствует о том, что Сталин уже тогда достаточно четко представлял себе, ту традиционную практику «двойных стандартов», которая стала излюбленным коньком европейских государств в отнош ениях со всем остальным миром, включая Россию, еще с незапамятных времен. Существо этой политики состояло в том, что любые действия Европы преподносились как «гуманные», «просвещенные», направленные на «защиту прав человека», в то время как политика России трактовалась как варварская, вероломная, захватническая, антигуманная. Сталин, однако, не был простаком, чтобы принимать всю эту пропаганду за чистую монету, даже, если она исходила от одного из основоположников марксизма–ленинизма.

Развивая свою мысль даль е, Сталин, подверг критике энгельсовский анализ международной обстановки, сложив ейся в Европе во второй половине про лого столетия, в том числе главный вывод Энгельса, что «падение русского царизма является единственным средством предотвращения мировой войны». Сталин назвал такую оценку «явным преувеличением», отметив значительное умень ение «самостоятельной роли царизма в области вне ней политики Европы» и его чисто вспомогательную роль для главных европейских держав перед началом военного столкновения между ними. В противоположность Энгельсу, Сталин полагал, что именно противоречия между германскими и англо–французскими интересами явились главной причиной первой мировой войны. Он писал:

«… Если империалистическая борьба за колонии и сферыг влиянияупускается из виду как фактор надвигающейся мировой войныг, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзас- Лотарингии Германией как фактор войныг, отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важныгм или даже определяющим фактором войныг, если, наконец, русский царизм представляет последний оплот общеевропейской реакции, — то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не рабительской, не антинародной войной, а войной освободительной, или почти что освободительной?».

Таким образом, и здесь Сталин дает отпор попыткам возложить все грехи, в том числе и будущие на Россию и обелить европейские государства, представить их своего рода жертвами русской политики. Проницательность Сталина состояла в том, что он нащупал у самого что ни на есть «интернационалиста» Энгельса заглубленный немецкий национализм с ярко выраженным антирусским оттенком. Статья последнего фактически обосновывала законность войны против России, которую Энгельс, видимо, также как и Бисмарк ненавидел и боялся. Сталин правильно указал, что ход мыслей Энгельса должен был облегчить «грехопадение германской социал–демократии» в первой мировой войне, когда она «ре ила голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг защиты буржуазного отечества от царской России, от «русского варварства»«20. Не случайным является поэтому тот факт, что в мае 1941 года, когда неизбежность войны с гитлеровской Германией стала для Сталина очевидной, он распорядился опубликовать свое письмо в журнале «Боль евик». Оно должно было нацелить русский народ на борьбу со всей немецкой нацией как таковой.

В том, что война в Европе начнется и что Россия будет так или иначе в нее вовлечена Сталин ни на минуту не сомневался с самой середины 20-х годов. Как–то выступая в югославской комиссии ИККИ (30 марта 1925 года), он вскользь заметил, касаясь европейской ситуации: «А что война в Европе начнется и что они там обязательно передерутся, в этом не может быть сомнения …» —. Поэтому ключевое, центральное место во вне неполитической доктрине Сталина отводилось вопросам обеспечения военно–политической безопасности СССР. На 14-ом съезде ВКП(б) в декабре 1925 года он дал следующий анализ международной обстановки:

”… Германия есть побежденная страна, а Антанта победительница. Конференцией в Локарно этот порядок закрепляется в том смысле, что новые границы Германии сохраняются в пользу Польши, сохраняются в пользу Франции, что Германия теряет колонии и что она вместе с тем, скрученная и помещенная в прокрустово ложе, должна принять все меры, чтобы выкачать 130 миллиардов золотых марок. Думать, что с этим положением помирится Германия, растущая и идущая вперед, значит рассчитывать на чудо … Версальский мир и его продолжение — Локарно, узаконяющие и юридически освящающие потерю Германией Силезии, Данцингского коридора и Данцинга, потерю Украиной Галиции и Западной Волыни, потерю Белоруссией западной ее части, потерю Литвой Вильны и пр., — какая гарантия, что этот до овор, искромсавший целый ряд осударств и создавший целый ряд узлов противоречий, — не разделит судьбу старо о франко–прусско о до овора, отторгнувшего после франко–прусской войны Эльзас — Лотарингию от Франции? Такой гарантии нет и быть не может».

Сталинский анализ, который, будучи по существу верным и правильно определяет им источники будущей войны, вряд ли, был чем–то экстраординарным, или открывавт им что–то новое для дипломатов послеверсальской Европы. Поражает другое. С этим анализом выступил генеральный секретарь большевистской партии. При этом он не вел речь об «оплотах реакции», как это делал Энгельс, или об абстрактных межимпериалистических противоречиях, как Ленин. У Сталина речь шла о конкретных национально–территориальных проблемах, возник их в Европе в результате Версальского мира. Эти проблемы, он совершенно справедливо не связывал ни с империализмом, ни с феодализмом, ни с какой–либо еще общественной формацией. Сталинский анализ был определенно выдержан в тонах классической дипломатии, оперирующей понятиями национальных интересов, национальной безопасности, территориальной целостности, независимо от государственного устройства, экономической и политической систем тех или иных государств.

Сталин, видимо не случайно, упомянул об Украине и Белоруссии, которые уже были советскими республиками, в числе стран, обделенных Версальским договором. Таким образом, Сталин уже тогда наметил те вопросы, которые будут интересовать СССР в будущей войне. Пока он не коснулся других территориальных претензий, хотя позднее на 16-ом съезде назовет и Бессарабию. Заход Сталина был четко выверенным и рассчитанным на Германию. Берлину давалось понять, что СССР, недовольный Версальским миром, может стать для Германии естественным союзником в деле передела сфер влияния в Европе. Немцы тогда, однако, на эту приманку не клюнули по целому ряду причин. Но в 1939 году вторичный заход Сталина дал свой результат.

Вполне очевидно, что сам по себе предложенный Сталиным маневр, при всей нормальности его с точки зрения политического реализма, был еще одним отступлением от марксистско–ленинской теории. Ленин, как известно, не отрицал возможность и даже необходимость использования противоречий между «империалистическими» государствами. Он соглашался идти на экономические и торговые соглаш ения с ними в интересах восстановления народного хозяйства, чтобы выиграть время в ожидании мировой революции. Но такого, чтобы вступать в политические, а тем более в военные союзы с одними «империалистическими» державами против других, да к тому же с целью передела мира, Ленин никогда не допускал и даже об этом не упоминал. Сталин же довольно легко взял этот идеологический барьер. Подтверждением этому является, например, его выступление на пленуме ЦК ВКП(б), в январе 1925 года, где, в частности, рассматривался вопрос о военных расходах. Тогда Сталин поддержал предложение Фрунзе об увеличении ассигнований на оборону. Обосновывая свою позицию, Сталин сказал:

«… Война может стать, конечно, не завтра и не послезавтра, а через несколько лет неизбежностью … А новая война не может не задеть нашу страну … Вопрос о нашей армии, о ее мощи, о ее готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах, как вопрос животрепещущий … Но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить».

Говоря о том, что Россия «бросит гирю», Сталин давал понять, что Россия пойдет на военный союз с одной группировкой великих (империалистических) держав против другой. Более того, по его стратегическому замыслу на такой союз следовало идти не на ранних этапах конфликта, а позднее, когда уже достаточно четко определятся силы 1 противостоящих сторон, когда они будут втянуты 1 в смертельную схватку за существование. Тогда Россия смогла бы 1 выйти на арену как ре ш ающая сила мировой политики, как сила способная склонить чашу весов в ту или другую сторону. И в этом случае Россия уже могла бы 1 претендовать на главную роль в определении судеб послевоенного устройства мира. А это, в свою очередь, позволило бы 1 России, если не на всегда, то, по крайней мере, на достаточно длительный срок надежно обеспечить свою военно–политическую безопасность.