Чтение онлайн

Таким образом, борьба за Мекленбург привела к резкому обострению отношений между Россией и Англией — Ганновером, что принесло, в свою очередь, прохладу в отношения Петербурга с Копенгагеном и Дрезденом. В этой обстановке вражды и недоверия Северный союз был неизбежно обречен на свое скорое политическое захоронение.

Развал антишведской коалиции поставил перед русским правительством довольно сложную задачу. С потерей датского плацдарма Россия лишилась возможности перенести боевые действия на Скандинавский полуостров. Проведение крупной десантной операции стратегического масштаба путем форсирования Ботнического залива требовало огромных транспортных средств и флота прикрытия, численно превосходящего шведский в полтора-два раза, чем Россия, только начинавшая делать первые морские шаги, не располагала. Другой вариант, предусматривающий установление господства на море с последующими ударами флота по шведским прибрежным городам, требовал огромных средств и времени, что делало перспективу заключения мира призраком далекого будущего. Но был и третий, альтернативный военным решениям — путь переговоров, который стал приобретать реальные очертания на рубеже 1716–1717 гг. в связи с наметившимися сдвигами в политике шведского правительства.

Катастрофическое положение экономики, финансов и сокращение людских резервов прямым образом отражались на военном потенциале Швеции, которого едва хватало для обороны национальных границ страны. Шведский корреспондент Б. И Куракина доносил, что «здесь есть недостаток в людях и деньгах, и нет больше коммерции. И невозможно, чтоб доле могло (королевство. — В. Б.) держаться. И так надобно всемирно мир учинить». Состояние глубокого кризиса, охватившего Швецию, указывало правящим кругам страны на необходимость в кратчайший срок достигнуть заключения мира, хотя бы с одним из сильнейших участников бывшей антишведской коалиции — Россией или Англией — Ганновером. Продолжение войны с восточным соседом за восстановление положения 1700 г. представлялось правительству Карла XII достаточно проблематичным, в то время как возвращение владений в Германии виделось делом перспективным. К этому добавлялась и личная антипатия Карла XII к Георгу I и датскому королю. Беспощадная, хотя и необъявленная война на море и поддержка Швецией претендента на английский престол Якова III Стюарда определяли состояние англо-шведских отношений в 1715–1717 гг. Попытка же Георга I нормализовать их за счет разрыва с Россией не привела к желаемому результату. Предложение Лондона заключить мир на условиях уступки Бремена и Вердена Ганноверу за счет восстановления англо-шведского договора 1700 г. было отвергнуто Карлом XII. Более того, король активизировал боевые действия в датской Норвегии с целью прорваться к Атлантическому океану, чтобы непосредственно угрожать Георгу I шведско-якобитским вторжением в Шотландию.

В это же время стала вырисовываться опасность для Англии и с юга — со стороны Испании. Понеся наибольшие территориальные потери в ходе войны за Испанское наследство, правительство Филиппа V уже в начале 1715 г. выдвинуло программу возвращения части утерянных владений. Главным направлением данной политики стала борьба за утверждение Испании в Италии, что вызывало резкое противодействие со стороны Лондона и Вены, увидевших в этом прямое нарушение Утрехтского и Раштадского договоров. В связи с этим отношения Испании с Англией и Австрией резко ухудшились.

Активизируя свою внешнюю политику, правительство Филиппа V исходило из анализа состояния международной европейской политики послеутрехтского времени. Итальянское направление было выбрано с учетом того, что Австрия, решившая вступить в войну с Турцией, ослабила свое военное присутствие на Апеннинах. Поэтому вытеснение австрийцев из Италии не представлялось Филиппу V непосильной задачей, тем более, что Империя фактически не располагала военно-морскими силами. Что же касается Англии, то здесь Мадрид рассчитывал на существенную помощь Франции. В Испании знали об остром недовольстве Людовика XIV, вызванном утверждением ганноверской династии в Англии, и о его тайной поддержке якобитов. И хотя радикального охлаждения, несмотря на это, в англо-французских отношениях ожидать было трудно, тем не менее испанский король надеялся, что его деду будет по силам политическими средствами нейтрализовать Англию и не допустить ее выступления в поддержку Империи. Но смерть Людовика XIV в 1715 г. и утверждение регентом малолетнего Людовика XV герцога Ф. Орлеанского, сторонника англо-французского сближения, нарушили планы правительства Филиппа V. Это заставило Мадрид искать замену Франции, которая была тут же найдена в лице Швеции, находившейся в состоянии войны с Англией. Одновременно испанская дипломатия приступила к осуществлению своего плана по устранению Ф. Орлеанского от власти и передаче регентских полномочий герцогу Менскому — стороннику Филиппа V.

Летом 1716 г. премьер-министр Испании кардинал Альберони обратился за содействием к Карлу XII, чтобы совместными усилиями возвести на английский трон дружественного им Якова III Стюарта. Шведское правительство приняло план Мадрида, однако его реализации препятствовала война Швеции с Россией Поэтому испанская дипломатия развернула энергичные действия с целью примирить северные державы и обратить их оружие против Англии. Альберони писал в начале 1717 г. шведскому министру барону Г. Герцу: «Я хочу направить турок против Империи, сделать Италию независимой от императора, отстранить герцога Орлеанского от регентства, в то время как Вы соедините царя с Вашим государем и убедите их объявить войну Англии». Эти мысли несомненно пришлись по душе барану, который был страстным сторонником шведско-русского сближения. Еще до перехода на службу Карлу XII, будучи голштинским канцлером, он недвусмысленно советовал Стокгольму побыстрее заключить мир с Россией. С именем Герца связывают становление и укрепление в шведском руководстве идеи о необходимости привлечения Петра к своей антианглийской политике за счет уступки России шведских владений в Восточной Прибалтике.

Уже весной 1716 г. Карл XII известил царя через посредников о его желании сесть за стол переговоров. Аналогичная информация пришла и из Парижа от торгового агента К. Н. Зотова, который под большим секретом сообщил, что испанский посол во Франции князь Челламаре заверил его в искреннем стремлении шведского короля к миру и желании Испании взять на себя роль посредника. А в августе того же года генерал гессен-кассельской службы Ранг предложил Б. И. Куракину свои услуги для налаживания диалога между двумя странами. В ответ Петр просил Куракина передать генералу, что он «ко учиненню мира всегда склонность свою имел и ныне оной учинить на последних кондициях склонен и ежели есть короля шведского подлинное намерение сию войну прекратить и мир учинить, тоб он прямо кого к его царскому величеству прислал, а буде явно послать кого не похочет, то возможет прислать кого под образом будто для трактования о картеле (обмен пленными. — В. Б.)» Вместе с тем царь относился к шведским предложениям настороженно и вряд ли их можно связывать с его решением отменить десантную операцию в Сконе, поскольку в конце 1716 г. он делал отчаянные попытки спасти от развала Северный союз.

Негодующая реакция Георга I на мекленбургскую политику России показала Петру, что, увлекшись борьбой против превращения Англии через Ганновер в балтийскую державу, он невольно переступил границу дозволенного в этом «джентльменском споре», которая определялась реальным соотношением сил Англии и России. Поэтому Петр спешит уйти назад за эту черту, предлагая английскому королю в ноябре 1716 г. заключить новый наступательный союз в обмен на вывод своих войск из Мекленбурга. Разумеется, этот шаг царя вовсе не означал разрыва с прежним курсом, а скорее всего был тонко задуманным дипломатическим ходом. Ведь договор России с Англией, по мысли Петра, с неизбежностью превратил бы Мекленбург в союзника Ганновера и тем самым исключил бы возможность поглощения Георгом I соседнего герцогства. Но в Лондоне не хотели даже и слышать о дальнейшем сотрудничестве с Россией, требуя от нее в ультимативной форме незамедлительного вывода русских войск из Мекленбурга. Нагнетание напряженности английским правительством в отношениях с Россией стало особенно четко проявляться с ноября 1716 г., и причиной этому явилась радикальная перестройка всей системы международных отношений в Европе, нашедшая свое воплощение в заключении англо-французского оборонительного договора, который был подписан 9 октября 1716 г.

Реваншистские устремления Испании, необъявленная морская война со Швецией и напряженность в отношениях с Россией, заставили правящие круги Англии пойти на сближение с Францией, которое воплотилось в заключении в октябре 1716 г. англо-французского оборонительного союза. Блокирование Версаля со своим бывшим противником по войне за Испанское наследство определялось стремлением стабилизировать международное положение Франции для восстановления экономики и финансов, разрушенных длительной войной. И все же главная причина создания англо-французского союза заключалась в ином. Б. И. Куракин доносил из Гааги, что стержнем этого договора является гарантия Англии «короля гишпанского по смерти короля французского ко французской короне не допускать и оную в таком случае дюку (герцогу. — В. Б.) д’Орлеансу получить; взаимно дюк д’Орлеанс персонально, а нельзе назвать Франция, желает содержать дом Ганноверский в Англии и претендента не допустить». Таким образом, династические интересы Георга I и герцога Орлеанского легли в основу столь противоестественного и несовместимого с национальными интересами обоих государств военно-политического союза.

После подписания договора англо-французская дипломатия приложила максимум усилий для привлечения к нему Голландии. 4 января 1717 г. морские державы и Франция заключили Тройственный союз, к которому в августе 1718 г. присоединилась и Австрия.

Образование Тройственного союза привело к неблагоприятной для России расстановке политических сил в Европе, что не могло не вызвать озабоченности русского правительства, учитывая состояние отношений с Англией. Петр I понимал, что, несмотря на антииспанскую направленность этой коалиции, ее вмешательство в Северную войну за счет интересов России могло быть вполне реальным. Поэтому он решил заключить с Францией дружественный договор, чтобы нейтрализовать таким образом планы Лондона использовать Тройственный союз против России и обеспечить поддержку Версаля в деле заключения мира со Швецией и спокойствия на южных рубежах страны. Необходимость сближения с Францией хорошо осознавалась и русскими дипломатами. К. Н. Зотов писал Петру, что в этом случае «вся Германия не смела прогневать Ваше Царское Величество ни в чем, как ныне електор (курфюрст. — В. Б.) ганноверский и король английский; а турка уж бы взяла лихорадка. Хотя швед здесь не очень в почтении, то и вовсе был бы отрезан. Я ныне держу, что алиация с Францией нам вельми полезна».

Рекомендации Зотова демонстрируют высокий уровень многоцелевого политического мышления, которым прочно овладели к этому времени и ведущие русские дипломаты. Однако, выделяя английское, шведское и турецкое направления, как наиболее опасные для России, на которых предлагалось возвести французский политический шлагбаум, Зотов не отметил австрийского направления, неожиданно возникшего и получившего особую остроту в конце 1716 г. В декабре Петру стало известно о бегстве сына в Австрию.

Отношения России с Империей в 1716 г. не отличались особой теплотой в связи с поддержкой Карлом VI ганноверского курфюрста в мекленбургском вопросе и отказом Петра подключиться к австро-венецианскому блоку для войны с Турцией. Поэтому предоставление Веной убежища наследнику русского престола, известного своими архиконсервативными взглядами и довольно открыто высказывавшего свое несогласие с внутренней и внешней политикой отца, наводило Петра на мысль о неслучайности происшедшего. Неуклюжие попытки австрийского правительства отрицать нахождение Алексея Петровича в пределах Империи лишь усиливали его подозрения о причастности Карла VI к бегству царевича с тем, чтобы использовать его в интересах австро-английской политики в свете заключенного в мае 1716 г. нового союзного соглашения между Веной и Лондоном. Возможно, Петр рассматривал «пропажу» царевича как ответный удар Империи и Ганновера по мекленбургской политике России и ожидал предложения об их размене. Но ничего подобного не последовало. Хотя в Вене и знали о возможности бегства царевича от отцовского гнева, о чем там намекнул русский посол А. П. Веселовский, связанный с ближайшим окружением Алексея Петровича, тем не менее его появление в Империи стало полной неожиданностью для австрийского правительства. Министры Карла VI долгое время ломали головы, как использовать его в интересах Империи, но не нашли ничего лучшего, как упрятать русского «кронпринца» подальше от отцовских глаз с целью выиграть время для прояснения обстановки и определения дальнейших намерений царя. А намерение у царя было одно — немедленно ехать в Париж.

Необходимость заключения союза с Францией, помимо задач нейтрализации Тройственного союза и обеспечения интересов России на шведском и турецком направлениях, становилась крайне актуальной в связи с делом царевича Алексея и возможностью разрыва с Австрией. Правда, опасения Петра были далеки от реального положения вещей, ибо никакого «австрийского» заговора против него не было, но это выяснилось позднее, а в начале 1717 г. царь вполне серьезно намеревался силой оружия вырвать сына из рук императора. Все это, разумеется, не могло отразиться на предложениях царя, которые он положил в основу заключения русско-французского договора. Согласно французским документам, Петр заявлял регенту: «Поставьте меня на место Швеции. Система Европы изменилась, но основой всех ваших договоров остается Вестфальский мир. Почему в свое время Франция объединилась с Швецией? Потому что тогда король Швеции владел землями в Германии, и силами Швеции и ваших союзников в Германии этот союз мог уравновесить могущество австрийской империи. Теперь это положение изменилось: Франция потеряла союзников в Германии; Швеция, почти уничтоженная, не может оказать вам никакой помощи. Сила русской империи бесконечно возросла, и я, царь, предлагаю вам себя на место Швеции. Я вижу, что огромная мощь австрийского дома должна вас тревожить, а я для вас не только займу место Швеции, но и приведу с собой Пруссию». Таким образом, будущий русско-французский союз должен был иметь четко выраженную антиавстрийскую направленность. Однако, несмотря на убедительность доводов Петра, в его политической схеме имелось немало уязвимых мест. Во-первых, отсутствие единой границы между Россией и Империей ставило под сомнение практическую реализацию франко-русского союза. Россия могла угрожать Австрии только с территории Польши, король которой, однако, являлся императорским князем и был связан династическими узами с Карлом VI. Все это, естественно, порождало массу проблем. С другой стороны, скрытый намек Петра о замене шведского присутствия в Германии на русское был неприемлем для Парижа в силу франко-английского союза. Во-вторых, блокирование с Францией с неизбежностью привело бы к отказу России от своей черноморской политики, что было явно нереально ввиду исключительной прочности русско-турецкого антагонизма. Все это ставило под сомнение искренность царя, предлагавшего Франции долговременное политическое сотрудничество стратегического характера. Скорее всего его идея политической ротации Швеции на Россию, которую он преподнес герцогу Орлеанскому, представляла собой дипломатическую приманку ради достижения сиюминутных политических выгод.