Чтение онлайн

На самом деле мы уже встречались с мисс Прайс. Когда мне было десять, мама взяла меня на вечер Прайс в Истменском театре. После концерта мы стояли в длиннющей очереди, вившейся по узким ступенькам, мечтая выразить ей свое восхищение за сценой. Я слышала, как мама обсуждала с коллегой-преподавателем технику мисс Прайс; они пришли к выводу, что ее расслабленная, без всяких признаков напряжения во время исполнения шея — настоящее чудо при такой-то силе голоса. Этот негромкий серьезный разговор навсегда запечатлелся в моей памяти. Я медленно кивала и соглашалась с таким чувством, будто меня только что приняли в клуб для избранных. Леонтина Прайс ставила автографы на программках и одного за другим приветствовала поклонников; когда же пришел мой черед, она широко улыбнулась и взяла меня за руку. Я сказала, что хочу быть точь-в-точь как она, сама не понимая, что имею в виду. Едва ли я мечтала петь как она — скорее, меня очаровали ее обаяние, красота и величие. Она написала на программке: «Дорогой Рене» — и поставила рядом витиеватый автограф. По лестнице я спускалась, прижимая программку к сердцу.

Конечно, я не стала вспоминать этот трогательный эпизод. Теперь я уже знаю, как часто сопрано приходится слышать: «Вы были моим кумиром с самого детства». Какой женщине понравится, когда ей напоминают о возрасте?

«Die Zeit, die ist ein sonderbar Ding» [40] , — утверждает Маршальша в «Кавалере розы». Я просто пожала ей руку, как и в первый раз, и призналась, что встреча с ней большая честь для меня.

Первое, что я увидела, — девятнадцать «Грэмми», красующихся на столе в гостиной. И я подумала: «Даже если я буду работать всю свою жизнь, таких вершин мне никогда не достичь». Мисс Прайс оказалась на удивление миниатюрной и все такой же красавицей. «Поразительно, что люди говорят о голосе как о чем-то отдельном, будто он существует независимо от нас. — Она мерила шагами комнату. — Но это ведь не так». Всю свою жизнь она ставила потребности голоса превыше всего, и, пока голос был в хорошей форме, она тоже чувствовала себя прекрасно. Голос служил ей опорой и поддержкой, она жила ради своего дара.

На секунду Леонтина остановилась, строго посмотрела на меня и сказала:

— Я позвала вас из-за того, что вы сейчас переживаете. Думала, вам может понадобиться совет. Вокруг вас сейчас такая шумиха.

— Шумиха? — переспросила я.

— Шумиха, слава, надежды, которые возлагают на вас со всех сторон. — Она имела в виду людей, буквально наседающих на меня, требующих то одного, то другого.

— Мисс Прайс, — спросила я, а вы не возражаете, если я буду записывать?

Я снова чувствовала себя ученицей, только она была скорее пастырем, чем учителем, настолько вдохновенно звучала ее речь. Она кивнула, и я открыла блокнот.

— Вы должны научиться не обращать внимания на шумиху и сконцентрироваться на одной вещи.

Я вопросительно взглянула на нее, и она приставила указательный палец к горлу.

— Вот что важно. Не станет голоса — все ваши поклонники исчезнут, вы и глазом моргнуть не успеете. То был момент истины.

— Я чувствую, что просто обязана предупредить вас. Вы растерянны, успех толкает вас на необдуманные решения. Но главное — помнить о голосе. — Она снова указала на горло.

Она призналась, что хочет помочь мне, поскольку у нас немало общего. Мы обе относимся к тем певицам, которых называют «многостаночницами», — поем не только в опере, но выступаем с концертами в сопровождении фортепиано или оркестра. Леонтина Прайс рассказала мне о том, как боролась с чудовищными проявлениями расизма на заре своей карьеры. Когда она впервые отправилась на гастроли с Метрополитен, ей не позволяли останавливаться в одной гостинице с остальными артистами и запрещали входить в театр через парадную дверь. Раз за разом она дебютировала на сценах, где чернокожие прежде никогда не пели. Но она всегда гордо держала голову, не теряла достоинства и с годами научилась давать отпор.

Мисс Прайс продолжала выступать и гастролировать, когда ей было уже за семьдесят, но всегда относилась к себе чрезвычайно бережно. Она никогда не ходила в театр, никогда не слушала других певцов, объясняя это страхом простудиться под кондиционерами. Ей не было дела до всего, что не касалось ее творчества. Покинув оперную сцену, она выступала с камерными концертами, представляя публике музыку американских композиторов, отдавая дань профессии, для которой была рождена. Обычно она исполняла короткую, не слишком утомительную программу, а затем возвращалась и пела шесть сложнейших арий на бис — на такой подвиг я и сейчас-то не способна, хотя до семидесяти мне еще далеко. Всякий раз, когда меня просят назвать мою любимую певицу, первой на ум приходит Леонтина Прайс. Иногда я шучу, что рассчитываю получить ее верхнее до в следующей жизни.

Уже в дверях я взяла ее за руку — как будто прикоснулась к святая святых музыки. Я представила, как однажды скажу своим внукам: «Я жала руку самой Леонтине Прайс».

— Слов нет, как я признательна вам за вашу доброту, — проговорила я.

— По правде сказать, милочка, я такая добрая, потому что до сих пору могу спеть любую свою арию. — Она пристально посмотрела на меня. — И ничуть не хуже, чем в молодости!

Доведись нам соперничать, хотела сказать мисс Прайс, она, весьма вероятно, и обошла бы меня.

И меня, и любую другую сопрано — вне всяких сомнений.

Представьте, что обучение оперному пению, освоение и совершенствование мастерства — это прекрасная страна, скажем, Англия, со всеми ее музеями и концертными залами, дворцами и розовыми садами. Теперь представьте карьеру оперной певицы как другую страну, где перед голосом преклоняются, — скажем, Францию, с ее культурой и высокой модой, шампанским и Эйфелевой башней. И наконец, вообразите разделяющий эти страны Ла-Манш, с его ледяными, серыми, неспокойными водами. Закончив в 1987 году Джуллиард, я в растерянности стояла на английском берегу — в моем распоряжении не было ни парома, ни самолета.

Мне нравилось быть студенткой — сперва колледж, затем аспирантура, стажировка в Джуллиарде, Фулбрайтовский грант, — и я как могла старалась продлить эти благословенные дни. Я привыкла усердно работать, оправдывать чужие ожидания, я так многому научилась — но оказалось, в новой жизни от всего этого едва ли будет прок. Я приходила на прослушивания или конкурсы, пела, а члены жюри взирали на меня равнодушно и качали головами. Мне не предлагали попробовать еще раз или исполнить другую, более подходящую моему голосу арию. Мне даже не говорили, что я делаю не так. Сухое «спасибо» — и в дверях уже следующая претендентка.

А дальше начинала действовать «уловка-22» [41] : без импресарио невозможно было попасть на прослушивание, а без успешного прослушивания — обзавестись импресарио. Беверли, как обычно, проторила дорожку — она пригласила в гости своего друга Мерла Хаббарда из агентства Герберта Бреслина, и я спела для него. Мерл весьма лестно отозвался о моем голосе, но контракта не подписал. Он обещал перезвонить, и я вернулась к прослушиваниям для летних семинаров, конкурсов и студийных записей.

Несмотря на явный прогресс в том, что касалось голоса, языков, стиля и музыкальности, подавать себя на прослушиваниях я так и не научилась. Получив роль, я успокаивалась и сосредотачивалась на работе, но прослушивания, как и прежде, выбивали меня из колеи. Я, конечно, являла собой жалкое зрелище. Упрямо веря, что главное — произвести впечатление, поразить жюри сложными ариями, я исполняла недоступные мне технически вещи. Я пела лирические и драматические колоратурные арии, вроде «Qui la voce» из «Пуритан» [42] , тогда как следовало бы остановиться на «Вальсе Мюзетты». Или же выбирала произведения, идеально подходившие моему голосу, но никак не годившиеся для прослушивания. Например, я по-прежнему не хотела расставаться с партией Энн Трулав «От Тома нет ни весточки», которая в те времена просто не могла долго удерживать внимание комиссии. На Аспенском музыкальном фестивале мне выпала возможность спеть для Августа Эвердинга, великого мюнхенского режиссера. Полагая, что я неплохо знакома с немецкой театральной системой и ее тенденцией к новой, сложной музыке, я решила обойти конкурентов, исполнив арию Стравинского. Мистер Эвердинг, однако, наклонился к секретарю комиссии и поинтересовался, почему он, ради всего святого, должен тратить свое драгоценное время на эту ужасную арию. Вы должны с порога предстать перед комиссией в истинном свете. А если их заинтересует какая-то из особенностей вашего голоса, они найдут способ приглядеться к вам поближе.