Чтение онлайн

–  Понял! - одним словом ответил Цыганов и добавил: - Правее и левее противник.

–  Вижу, вижу. Я - "Тридцать третий".

Настал решительный момент в реализации нашего замысла. Время - 5 часов 55 минут. Штурмовики, если не было помехи, нанесли удар и, прижавшись к кромке леса, несутся на повышенной скорости не к озеру Вялье, а на север и, по расчету времени, должны сейчас находиться западнее Луги в 60-70 километрах. Если мы сумеем в центре логова вражеских истребителей продержаться еще шесть - восемь минут, то задача будет решена.

Меняя все время курс и удерживая высоту над противником, мы всей десяткой находимся восточнее железнодорожной станции Дивенская. Но "фокке-вульфы" со всех сторон лезут вверх, стремясь лишить нас преимущества в высоте. Постепенно в круговороте мы набрали высоту 6500 метров. Спасительная высота, на которой преимущество Ла-5 над "фокке-вульфами" и "мессерами" особо ощутимо. Взять нас в клещи даже несколькими десятками истребителей фашистам не удается.

Как медленно тянется время, хотя бензочасы показывают быстрый расход горючего. "Дать короткий бой?" - подумал я и тут же от этого решительно отказался. Возникло новое решение, о котором мы не думали при подготовке: развить за счет постепенной потери высоты предельно допустимую скорость 700 километров в час и вновь пролететь над Сиверской и Гатчиной. Этот дерзкий пролет заставит противника отказаться от радиолокационного наблюдения за нашей группой, мы как-то затеряемся в гуще самолетов врага, за нами потянутся все, кто будет обнаруживать нас визуально.

Разумный, на пределе риск много раз выручал меня в тяжелой обстановке. Попробую и сейчас...

–  "Ноль тридцать первый"! Скорость максимум! Без отрыва за мной!

–  Понял! - ответил Цыганов.

Быстро нарастает скорость, свист в фонаре кабины и светло-голубые струи воздуха на консолях крыльев говорят, что предел скорости достигнут. Больше ее увеличивать нельзя. Самолет, сделанный из дельта-древесины, может разом разлететься в мелкие щепки. Мы гоним наши тупоносые Ла-5 вдоль железной дороги. Прямо на Сиверскую.

Огромная скорость позволяет проскакивать между группами и отдельными парами ФВ-190 и Ме-109Ф. Они то слева, то справа разворачиваются в нашу сторону, но догнать им нас при этих мимолетных встречах не суждено. Вдруг на встречном курсе - шестерка "фокке-вульфов". Она явно идет в лобовую атаку. Но нам в этой обстановке нельзя вступать в бой. Да и встреча лоб в лоб с этими вражескими самолетами нам невыгодна. А главное - задержка даже на минутный бой может привести к роковому исходу.

Не называя позывных, даю команду для всех:

–  "Соколы"! Расходимся в ложной лобовой! Скорость сохранять!

Через восемь - десять секунд мелькнули силуэты вражеских самолетов, и сразу возникло десятка два белых, словно ватные, шариков - открыли заградительный огонь зенитчики аэродрома Сиверская. "Это еще не опасность", - подумал я. Через три минуты мы будем над главным осиным гнездом - аэродромом Гатчина. Там, наверное, "висит" на всех высотах истребительное прикрытие и зенитчики с нетерпением ждут, чтобы выплеснуть на нас огненный ливень всех калибров. Где же сейчас наши ударные силы? Неужели еще не пролетели последний контрольный пункт - Бегунцы? Там Костылев должен трижды передать мне сигнал: "Десятка".

Только услышав это слово, мы можем уходить в любом направлении. Томительных минут я не выдержал, запросил:

–  "Ноль одиннадцатый", место!

Егор, видимо, давно прослушивал мои команды с замиранием сердца и держал палец на кнопке передатчика. Он без промедления ответил:

–  Василий, уходи, уходи, через минуту Бегунцы, объект горит!

–  Понял, понял, спасибо, Егор. Через восемь - десять минут догоню, ответил я другу, нарушая все правила радиоинформации.

Под нами извилистая река Оредеж. Впереди, в утренней дымке, вырисовывается Гатчина и большое круглое поле аэродрома. Там теперь нам делать нечего. Молча доворачиваю на 60 градусов влево - курс на Бегунцы. Ведомые следуют за мной, поняли. Рука поспешно дожала сектор газа вперед до упора и, увеличив угол снижения, выжимает скорость за семьсот. Теперь можно терять высоту до бреющего полета, а если все-таки нас перехватят "фоки", дадим короткий бой на предельно малой высоте. Они и здесь нам во многом уступают.

Уходя от Гатчины, я заметил, что фашистские истребители прекратили преследование, видимо, боятся удара по этому аэродрому, хотя в воздух их поднято много, хватило бы и на прикрытие, и на преследование нашей десятки. Стало быть, только теперь дошло до гитлеровских генералов и полковников, какой ценой они расплатились, бросив десятки самолетов, чтобы перехватить и уничтожить всего одну группу "лавочкиных".

Ну вот, остались позади и Бегунцы, обозначилась трассами пулеметных и пушечных очередей линия фронта Ораниенбаумского "пятачка". Сердце забилось радостно - "илы", "яки" кружат, заходя на посадку, группа Костылева чуть видна на горизонте. Она тоже на подходе к дому. Набираем высоту 600 метров, убавляем скорость до крейсерской и, не торопясь, следуем к аэродрому.

На наших самолетах горючего еще на 10-12 минут полета, а вот в группе Костылева, наверное, стрелки бензочасов на нулях. Они, не делая круга, спешат на посадку. Слышу просьбу Костылева: "Сокол", обеспечьте посадку с ходу, горючего на второй заход нет..."

Я посмотрел на часы: костылевцы в воздухе 1 час 37 минут. Горючего действительно осталось только приткнуться к посадочной. "Молодцы!" радостно подумал я о боевых друзьях, выполнивших казавшееся невыполнимым задание.

Своей парой произвел посадку последним. Подруливая к стоянке, увидел, что нас ожидает все руководство дивизии. Рядом с полковником Корешковым, держа шлем в руке, стоит и капитан Костылев. По его высоко поднятой голове можно понять, что удар по самолетам врага на аэродроме был нанесен удачно и наших потерь нет.

Выйдя из самолета, я принял доклад капитана Цыганова и ведущих пар своей шестерки. Их лица были бледными, но радостными.

–  Задание выполнено! - доложил каждый из них. Но я-то понимал больше других, что кроется за этой короткой фразой. У самого еще дрожали все мышцы...

Поправив обмундирование, надев фуражку, я подошел к улыбающемуся комдиву.

–  Товарищ гвардии полковник! Группа отвлечения задание выполнила. Встреч с истребителями врага было много, а настоящих схваток нет. Первый раз за всю войну метались, как зайцы среди свор гончих. Теперь нас, гвардейцев, фашисты будут называть трусами...

Владимир Степанович, смеясь, обнял меня, потом торжественно сказал:

–  Спасибо тебе, Василий Федорович, спасибо всем товарищам гвардейцам. То, что доложил Костылев, обернулось не "трусостью", а уничтожением нескольких десятков вражеских бомбардировщиков. Такого удара от балтийцев фашисты еще не получали за всю войну. - Корешков повернулся к Костылеву и добавил: - Доложи, гвардии капитан, командиру полка, ему это важнее, чем мне, - удался замысел, в который мы с трудом верили.

–  Такое рад повторить несколько раз устно и письменно, - сказал Костылев. - Только начинался рассвет, когда мы подлетали к аэродрому Городец. "Илы" с ходу набрали высоту триста пятьдесят метров и, разделившись на две части, пошли в атаку. Самолеты фашистов, как на параде, стояли в два ряда по обе стороны летного поля в шахматном порядке. Всего примерно семьдесят - семьдесят пять. Считать точно не было времени. Мы немного отвернули в стороны, на случай появления истребителей. Но их ни в воздухе, ни на земле не оказалось. Зенитчики тоже проспали, открыли огонь, когда на стоянках горели и взрывались десятки "юнкерсов" и "хейнкелей". "Яки", прикрывавшие Ил-2, атаковали зенитные батареи, а мы всем составом прошлись длинными пушечными очередями по самолетам, помогая штурмовикам.