Чтение онлайн

Незнакомку звали Элпис. С древнегреческого ее имя переводится, как Надежда.

Люди в отчаянье схватили бедную девушку и стали выпытывать, откуда она взяла это чудесное свечение. Элпис рассказала, что светится каждый раз, когда ей больно. Озверевшие жители начали избивать ее, но она оставалась прежней. Они мучили и терзали ее тело, пока она не призналась, что становится звездой, лишь испытав боль душевную.

Люди, пытаясь вернуть себе надежду, нашли мать и младшую сестру Элпис. Они привязали девушку к кресту на главной площади и прямо перед ней убили ее семью. Задыхаясь от рыданий, Элпис озарила планету своим свечением и горела долгих пять лет, а затем стала мерцать, подобно звездам на небесах, тускнеть и холодеть. Тогда люди нашли всех ее близких и начали повторять содеянное ранее, чтобы боль породила в Элпис новый поток света и тепла.

Однажды она померкла, ее скорбь притупилась, и жители планеты не нашли никого, смерть которого принесла бы ей жгучую боль. Было решено отпустить девушку. Она не могла поверить своему счастью, и очень скоро встретила мужчину. Они полюбили друг друга и были бесконечно счастливы, несмотря на то, что планета постепенно охлаждалась без солнца, и все стало умирать.

У них родился сын, и казалось, нет места для горя. Мир Элпис вновь оборвался, когда ее похитили и привязали к кресту, к тому самому кресту, на котором она висела более десяти лет.

Элпис думала о муже и ребенке и умирала от тоски по ним. Она горела, но не достаточно сильно, чтобы согреть всю планету.

Через неделю к ней пришел муж. Элпис заплакала от счастья, но вскоре поняла, что что-то не так. Муж смотрел на нее холодно и даже высокомерно. Он стоял и молча разглядывал ее, а потом начал смеяться. От его злорадного смеха Элпис покрылась мурашками. Резко оборвав свой хохот, он сказал, что не любит ее и никогда не любил. Более того, она и ее отродье противны ему. Он подозвал суховатого, злорадно смеющегося старичка, небрежно держащего ее малыша, и велел заколоть мальчика. Элпис закричала так сильно, что затряслась земля.

Возлюбленный продолжал смеяться даже тогда, когда маленькое, скукоженное тельце их ребенка заледенело и треснуло на таком морозе. Элпис неотрывно глядела на малыша не в силах пошевелиться от боли, а затем вдруг загорелась ярче тысячи звезд, уничтожив все живое на этой планете, и превратив ее в бездушный, разгоряченный камень.

Говорят, ее отчаянный крик услышали здесь, на Земле, спустя миллионы лет, после того, как она сожгла своей болью целую планету. Говорят, она сожжет и наш мир, когда человеческая жестокость перейдет все границы.

Небо во время рассказа Хоупа вспыхивало образами, возникающими у меня в голове. Далекая планета, ее разноцветные реки и вездесущий свет Надежды - все это озарялось у нас над головами, и все это померкло, когда Хоуп замолчал.

– Откуда ты знаешь эту легенду?
– спрашиваю я после недолгого молчания.

– Когда-то тебе ее рассказали. Ты была еще совсем маленькая.

– Очень грустная история. Почему ее муж сделал это? Как Элпис до этого не замечала жестокости в его глазах?

Хоуп пожимает плечами, разглядывая небо, на которое будто бы рассыпали разноцветные блески.

– Когда человек слишком любезен с тобой, вероятно, ты ему противен, но он пытается это скрыть, - задумчиво говорит он.
– Кстати, видишь этот диск звезд?
– Хоуп показывает наверх, привлекая мое внимание:

– Это наша ближайшая галактика - Андромеда.

Я останавливаюсь оглянуться. Мы находимся на поляне огромных одуванчиков, высотой по мой локоть. Их пушистые головки словно светятся в этой теплой, умиротворенной ночи.

– Не понимаю, как люди могли пойти на такое, - говорю я, срывая один одуванчик. Недолго думая, я дую на него, и его пушистое одеяние разлетается, становится маленьким облаком семян, вздымающих вверх. Я пытаюсь дотянуться до них, но они уже высоко над головой, у самих звезд, кажется, сами стали звездами.

– Во всех нас живет зверь, Лина. Тот первоначальный дух, заложенный самой природой. Агрессивный, полный чувством самосохранения он выходит лишь после того, как человеческий, цивилизованный дух сломлен.

Хоуп молчит немного, а потом спрашивает:

– Ты не думаешь, что твой отец - просто слабый человек, у которого умерла жена, и который остался с маленькой дочкой, не зная как ее воспитывать? Он болен психически, ты это знаешь. А стоит ли так ненавидеть больного человека?

Здесь очень тихо. Кажется, Хоуп оградил меня от всех внешних звуков, чтобы я прислушалась к его словам. Мне так грустно, так больно и одиноко, что я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Твой отец не слушает тебя, он заперся в своем мирке, как и ты в своем. Просто у вас миры разные. Ты должна попытаться перестать его ненавидеть, даже если это будет непросто. Где-то в глубине души ты понимаешь, что он любит тебя.

– Когда-то он любил меня. Сейчас он любит только выпить.

Я отворачиваюсь и иду через поле одуванчиков, касаясь их высоких стеблей. Я не могу избавиться от чувства, что нахожусь на приеме у психолога. Мне опять хочется убежать, только бы не слушать все это, не разбирать свою жизнь, как какую-нибудь головоломку.

Я начинаю бежать. Хоуп остается где-то позади, но я будто и не убегала никуда. Над головой по-прежнему звезды в крапинку, вокруг меня - одуванчики, и тишина все еще сводит с ума.

Вдруг я замечаю, как на руках, словно на фотопленке, проявляются отпечатки пальцев; опускаю бретельки платья и вижу на плечах множество болезненно-фиолетовых синяков. Я слышу отдаленно, но вскоре слишком громко голос отца.

Он кричит:

– Ты такая же, как и она!.. Потаскушка!.. Я любил ее!

Я прижимаю ладони к ушам, но голос не исчезает: он звучит в голове, скребет перепонки и заставляет сердце биться настолько быстро, что тошнота подступает к горлу.

Я чувствую, как рву. Надо мной потолок, а не приближенная Андромеда, я вижу пол, мимолетом подушку, а затем - снова поле одуванчиков. Теперь передо мной на коленях стоит Хоуп, он приобнимает меня за плечи и что-то тихо говорит, пытаясь успокоить.

– Ты так переживаешь, - наконец, я разбираю его слова.
– Иногда мы переживаем понапрасну, или слишком бурно, когда можно просто погрустить. Это всего лишь синяки, Лина. Жизнь оставит и не такие следы. Нужно быть сильной, слышишь? Нужно уметь прощать.

Он гладит меня по спине, пока я цепляюсь за его рубашку, дрожа от отвращения к родителям и к самой себе. Я чувствую себя грязной, запятнанной судьбой отца. Почему тень его жизни должна падать и на меня?

– Ненавидеть всегда легче, поэтому в мире столько ненависти.