Чтение онлайн

Я слышу его голос, как во сне, а потом понимаю, что это и есть сон, и начинаю смеяться.

– О, боже, какая же я жалкая!
– сквозь смех и слезы говорю я.
– Мне настолько одиноко, что я плачу в жилетку своему Подсознанию.

Хоуп смотрит на меня, на его глазах я замечаю слезы.

"Всему моему существу плохо, - думаю я, - и, несмотря на то, что он выглядит как мужчина, он - женщина, он - это я, просто сильная моя сторона".

– И я пока не сдался, - кивает Хоуп. Он касается синяков на моих плечах, а потом отодвигает ворот рубашки, показывая свои.

– Я - это ты, - шепчет он.
– Но я мудрее.

Я не видела отца вот уже несколько дней.

Часами он просиживал в комнате в странном бреду, стуча кулаками по стене и воя, как воют от нестерпимой физической боли. Время от времени у него уже случались подобные приступы, и я пыталась не обращать на него внимания, но что-то в этот раз пугало в его хриплых криках. Две ночи он, не переставая, звал меня, но я не решалась к нему подойти. Когда начали жаловаться соседи, и когда его крики стали невыносимы, я вызвала скорую.

Он болен. Так сказали мне врачи. Назвали болезнь и причины возникновения, но я ничего не слушала из их медицинского бреда. Я видела на заднем фоне пожелтевшее, точно страницы в старой тетради, лицо отца, его дрожащие в алкогольной зависимости руки, и полные безумной агонии глаза.

– Кто этот человек?
– тихо спросила я.

– Простите?
– врач озадаченно уставился на меня, беспокойно хмуря брови.

Я подняла на него взгляд и, кашлянув в кулак, спросила:

– Что с ним будет?

– Трудно сказать. Болезнь развилась из-за нервов, алкоголь только усугубил ситуацию. Мы поддержим его немного здесь, а потом отправим домой, где ему должно быть спокойней.

Я кивнула, почему-то подумав, что отец долго не протянет. Он не был смертельно болен, но я чувствовала, что он будет бороться за смерть, а не за жизнь, как предполагал доктор.

Дома, на удивление, стало пусто без папы. Квартира перестала давить на меня его присутствием, но от этого я ощутила лишь еще большее одиночество.

Тихо гудел рефрижератор, было слышно, как течет вода в батареях, и капает с потолка на балконе.

Я села на диван, прижав к груди одноглазого медведя, и сидела так неподвижно до самой ночи, пока сон не захватил меня и не унес в потаенные уголки моего сознания, туда, где все возможно.

Хоуп стоит на склоне горы, спрятав руки в карманах. Его красный галстук развевается на ветру, но Хоуп не спешит его поправлять. Сзади него возвышается гора, покрытая высокими деревьями. Их макушки плавно покачиваются в такт ветру, листья танцуют нервные волнообразные танцы.

– Пора отрастить крылья, - говорит Хоуп, когда я подхожу к нему. Он берет меня за руку и ведет наверх, лавируя между толстыми, искореженными стволами деревьев.

– Ты думаешь, папа умрет?
– спрашиваю я.

Хоуп дергает в сторону головой, будто отрицая, затем хмурится и медленно, четко проговаривая каждое слово, произносит:

– Я думаю, он изжил из самого себя.

– Ты мог бы соврать, - тихо говорю я, пытаясь не заплакать. Каким бы папа ни был, он - мой отец, и мне больна сама мысль о его смерти.

– Можно врать всему свету, но самому себе - ни за что, - отвечает Хоуп и больше не произносит ни звука, пока мы не оказываемся на самой верхушке горы.

Мы скрываемся среди облаков, воздух здесь неразряженный (это ведь моя воображаемая вселенная), а наоборот - полный чистоты свежести, с привкусом свободы и легкости человеческой души.

– Расправь руки, - велит Хоуп. Я послушно выполняю приказ и чувствую, как под кожей рук начинает что-то шевелиться, щекотать изнутри, пытаясь выбраться наружу. Я замечаю, как перья прорастают точно стебли из земли, подрагиваясь, покрывают меня от плеч до кончиков пальцев.

– Если бы ты была птицей, куда бы ты направилась?
– спрашивает Хоуп. Его лицо кажется мне осунувшимся, лишенным блеска в глазах, как было раньше. Я думаю, он взял на себя всю тревогу за отца, чтобы я отдохнула от собственных чувств, от собственных бесконечных переживаний.

Я смеюсь, потому что чувствую себя легкой, как этот ветер, чувствую себя свободной от всего на свете, и, не ответив, просто обнимаю Хоупа. Он вяло обнимает меня в ответ и повторяет свой вопрос.

– Не знаю, - говорю я.
– Полетела бы туда, где хорошо.

Хоуп кивает и, впервые за сегодняшнюю встречу, улыбается.

– Тогда лети, - говорит он, и ветер подхватывает меня, словно пушинку, заставляя расправить крылья.

Я лечу все выше и выше, старательно взмахивая крыльями и не дыша от восторга. Я вздымаю вверх, пока не оказываюсь выше облаков. Здесь тихо, солнце предстает во всем своем великолепии, запутавшись лучами в моих волосах. Розово-оранжевые облака напоминают подушки, но, когда я опускаюсь на них, они, словно призраки, исчезают.

Я плачу и смеюсь одновременно. Мне так хорошо, что даже мысль о том, что все это ненастоящее, что я сейчас лежу на старом диване в ожидание папиного возвращения с больницы, не омрачает мой полет.

"Это полет души" - говорит Хоуп. Его голос доносится из моего сердца.

Я лечу дальше, пролетаю через океан так быстро, что захватывает дыхание. Ко мне присоединяются другие птицы, но они мешают. Будто прочитав мои мысли, они медленно меняют курс и улетают, растворяясь на горизонте.

Я снова одна. Но мне не кажется, что я одинока. Я наполнена свободой до краев, ощущением, что нет границ. Границы ведь просто так не появляются. Мы сами их выстраиваем, пытаясь оградиться от внешнего мира. Теперь я поняла, что те цепи, которые я ощущала на себе, я лично закрепила на запястьях и выбросила ключ.

Но теперь я свободна, потому что для меня нет границ и нет запертых дверей.

Я замечаю одинокий деревянный домик, среди гор и быстротечной реки. Он мне кажется знакомым, хотя я его никогда не видела. Я решаю спуститься, когда узнаю фигуру Хоупа, стоящую у порога.

– Как прогулка?
– спрашивает он, улыбнувшись. Хоуп выглядит в разы лучше, обновившись вместе со мной.

– Я летала!
– восклицаю, вызвав у Хоупа искренний смех.

Приобняв за плечи, он ведет меня в дом. Там очень уютно: в камине несмело потрескивают угольки, искусственный миниатюрный водопад стекает по полкам, набитыми старыми книгами, и заканчивается где-то среди них, поскольку ни капли воды не попадает на белый ворсистый ковер; черный лабрадор, свернувшись калачиком, посапывает на диване; играет музыка и пахнет застывшим временем.