Чтение онлайн

— Я замерзаю, приятель, вот почему я дрожу. Итак, в чем дело? — спросил он.

— У нас есть ордер на обыск вашего дома в соответствии с Законом о чрезвычайных ситуациях, — сказал я.

— Продолжайте, здесь ничего нет, — сказал он, делая большие затяжки от своей сигареты.

— Принеси мне свежую рубашку, Соня (ее не настоящее имя), — прошипел он своей жене.

Она вышла из гостиной и через несколько мгновений вернулась со свежей джинсовой рубашкой. Билли надел ее. Его маленький рост совершенно сбил меня с толку. Этот синдром маленького человека и большой пушки был общим для обоих военизированных лагерей. Местный командир «временных» в Ардойне тоже был очень мал ростом, но у него тоже была репутация кровожадного человека. Мало кто стал бы бояться этих людей самих по себе, но сила, которую дает им оружие, феноменальна. Билли так сильно напомнил мне местного командира «временных» и Джонни Адэра, местного лидера БСО, который тоже был небольшого роста, но имел фанатичных последователей в АОО из-за своего безжалостного пренебрежения к человеческой жизни. Адэр ненавидел всех и вся, имевших хоть малейшую связь с римско-католической церковью.

«Сорняк», который стоял передо мной, натягивая свою джинсовую рубашку, имел потрясающую репутацию по части насилия. (У меня все еще была привычка думать о криминальном элементе как о множестве нежелательных сорняков в нашем саду.) Он также был местным командиром ДСО, занимавшим значительное положение в сплоченном подразделении ДСО в Северном Белфасте. Я намеревался арестовать его после обыска в доме и поместить в Каслри. Там мы бы допросили в связи с его предполагаемой причастностью к серьезным террористическим преступлениям.

Поисковая группа в форме переходила из комнаты в комнату, выполняя свои обязанности с педантичным профессионализмом. Все еще стоя в гостиной, я заметила несколько очень сентиментальных валентинок, гордо прислоненных к камину. Я начал изучать стихи и личные послания, которые пара написала друг другу. Меня заинтриговало, что головорез ДСО, подобный этому человеку, действительно мог написать такие любящие слова.

— Что это ты делаешь? — воскликнула Соня.

Я был ошеломлен ее внезапным появлением в гостиной и тоном ее голоса. Я попросил Кэрол, женщину-констебля, держать Соню и ее детей на кухне вне поля зрения группы обыска. Тем временем Билли сопровождал команду из комнаты в комнату, чтобы быть уверенным, что он будет присутствовать, если будет обнаружено что-то зловещее.

Я развернулась лицом к Соне, все еще держа в руке валентинку.

— Я просто читаю стихотворение: оно прекрасно, — ответил я.

— Это не твое дело! — резко сказала она.

Соня, конечно, была права, и я кивнул и извинился, положив открытку обратно на каминную полку к остальным. В руках она держала кружку с дымящимся чаем. Я видел, что она была смущена тем фактом, что у нее было время только надеть домашний халат и пару тапочек, прежде чем мы вошли в ее дом. Она продолжала теребить пояс своего халата, пытаясь убедиться, что он плотно облегает ее. Я видела такое же нервное беспокойство, проявляемое бесчисленными женщинами во время подобных обысков в домах. Я пытался придумать, что сказать, чтобы разрядить атмосферу:

— Я просто…

— Что он натворил на этот раз? — спросила она.

Мы оба заговорили одновременно. Соня рассмеялась. Я этого не ожидал.

— Послушайте, мне жаль, я не могу обсуждать это с Вами. Это касается только меня и Билли, — ответил я.

— Он мне ничего не говорит, — сказала она. — Он уходит на несколько дней подряд, не сказав ни слова, и возвращается домой так, как будто только что отлучился за газетой, — добавила она.

Поиск был завершен только наполовину, и пока мы ничего не нашли. Я мог слышать знакомые звуки хлопанья дверей и открывания и закрывания ящиков, когда команда проводила обыск. Кэрол, женщина-констебль, подошла к дверям кухни и посмотрела на меня, закатив глаза к потолку: двое детей, вероятно, лет десяти-одиннадцати, ссорились из-за того, кому что достанется из разнообразной упаковки сухих завтраков. Соня крикнула им неагрессивным шепотом, прося их вести себя прилично.

— Милые дети, — сказал я в попытке завязать непринужденную беседу.

— У вас есть дети? — она спросила.

— Да, два мальчика и девочка, — ответил я.

— Каких возрастов? — она спросила.

— Мальчикам шесть и три года. Моей дочери пятнадцать. Почему интересуетесь?

— Без причины, ты просто, кажется, интересуешься детьми, — ответила она.

Я объяснил, что, несмотря на наш очевидный конфликт с ее мужем Билли, было важно, чтобы мы не расстраивали детей больше, чем это было абсолютно необходимо в данных обстоятельствах.

— В последний раз, когда полиция была здесь с обыском, один из них назвал моего мальчика маленьким ублюдком из ДСО, — мрачно сказала Соня.

Я покачал головой. Это опечалило меня, но не удивило. Чего надеялся достичь любой офицер КПО, намеренно оттолкнув жену или ребенка подозреваемого в терроризме, было выше моего понимания.

— Ваша жена получила открытку, сержант? — спросила она.

— Прошу прощения? — спросил я.

— Валентинка — ваша жена получила ее? — спросила она.

— Да, да, конечно, — ответил я.

— Вы с Теннент-стрит? — спросила она. — Просто я никогда тебя раньше не видела.

— Нет, я прибыл в отдел уголовного розыска на Теннент-стрит только в июле прошлого года, — ответил я.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Это заставило зазвенеть тревожные колокольчики. Почему она хотела знать мое имя? Подаст ли она жалобу на меня?

— Женщина-полицейский называет вас сержант. Как тебя зовут? — снова спросила она.

— Меня зовут Браун, Джонстон Браун, — ответил я.

— Вы будете забирать Билли, сержант Браун? — спросила она.

Ответ был прост. Я решил, что лучше всего быть предельно честным.

— Да, я так и сделаю, — ответил я.

— Куда вы его отвезете, чтобы я могла сообщить адвокату? — спросила она.

— Каслри, — ответил я.

Атмосфера стала напряженной. Она стояла там передо мной, уставившись на меня так, словно пыталась точно понять, что происходит.

— Ему разрешат встретиться с адвокатом, не так ли? — спросила она.

— Да, конечно, — ответил я.

Она села на диван, держа чашку чая обеими руками. Я предположил, что ей было за тридцать, может быть, чуть меньше сорока, но она выглядела измученной заботами и намного старше своих лет. Я был поражен ее приятным отношением: не часто мы встречали кого-то в таких конфронтационных ситуациях, кто автоматически не относился бы к нам с презрением. Обычно к этому времени на нас обрушивался бы поток оскорблений. Я был в растерянности относительно того, что я мог сделать или сказать, чтобы облегчить ее положение. Теперь она становилась заметно расстроенной. Кэрол, наша женщина-констебль, пересела на подлокотник дивана рядом с ней.

Я посмотрел на свои часы. Было чуть меньше 7 утра, и я по опыту знал, что надлежащий обыск именно в этих домах может занять до часа. Соня притихла. Слезы текли по ее щекам. Ее маленькая дочь заметила, что она расстроена, и тоже присоединилась к ней на диване. Что-то внутри меня подсказывало мне сделать или сказать что-нибудь, чтобы разрядить атмосферу. Чувство враждебности нарастало, и сын Сони свирепо смотрел на меня. Он, без сомнения, подумал, что я сказал что-то, что расстроило его мать.