Чтение онлайн

– Увы, и я... Как сошлись? Самым естественным путем. Через родственников. Светлана Осиповна, ее мама, была давняя, еще с блокады и эвакуации, подруга моей тети Зои. Когда та ей меня представила, она заявила, что я ей очень пон-равился и проговорила со мной несколько вечеров подряд. Где? Дело в том, что моя тетя была подпольным зубным техником и имела две комнаты с прихожей в огромной коммунальной квартире. Так вот в прихожей у нее стоял телевизор КВН с линзой - по тем временам роскошь. Это была как-бы буферная зона, где кто-то невольно сидел на атасе. Если вдруг облава, то фараоны, как она их называла, сначала заговорят с телезрителями. А за это время хитрое зубоврачебное кресло закатывается в шкаф, пациент садится за стол и пьет чай. И - добро пожаловать. Все чинно и благородно, никакого хищения социалистической собственности. А Светлана Осиповна была не только заядлая театралка, но и обожала телевизор. И всегда там торчала, если была в первой смене. Ну и я, чем в общежитиии болтаться, всегда спешил что-то посмотреть. И как-то после "Голубого огонька" она мне и говорит: "Какой ты интересный собеседник, Семочка. Вот бы моей Танюшке такого мальчика! А то кого только не водит!" Тетя Зоя услышала и ей: "В чем же дело, Света? Сема тебя проводит. Если Танька дома, сегодня же их и познакомишь..."

– И... Танька оказалась дома?

– Да. Причем скучала. Светлана Осиповна ей говорит: "Смотри, Танюша, какого парня я тебе привела. Я тебе о нем говорила." "А, - смеется та, - так это и есть умнющий племянник тети Зои? Тоже мне новость! Мы с ним уже второй месяц на одном потоке учимся. Пялится на меня не хуже других. А подойти боится. Как тебя хоть зовут, племянник? И кто ж тебя надоумил такой ход конем сделать?" "До свидания, Светлана Осиповна, - говорю я.
– Спасибо за компанию. До свидания, Таня..." И выхожу. Она меня догнала, сразу под руку и говорит: "Мы завтра с друзьями собрались в Русский музей. Пойдешь?" А кто же с Таней не захочет пойти куда угодно? Я согласился. Вот как было дело. Продолжай.

***

Сначала, конечно, сам дворец. Как вы понимаете, во дворцах я до того бывал не слишком часто. На целине посещал в основном, клуб, чайную или гастроном. А тут - колонны, мраморные лестницы, скульптуры. Я еще в Летнем саду как-то обалдел, глазам не поверил - по всем аллеям тетки голые стоят. И тут. Я уже гово-рил, что обнаженную натуру видел только на похабных открытках, что мы конфис-ковали при рейдах дружины. Уничтожали на месте, не разглядывая.

Залы с иконами произвели на меня неожиданно сильное впечатление. Я, как все мои ровесники, знал подобную живопись, как опиум для народа. А тут каждый лик прямо в душу смотрит и такую несет положительную энергию!..

Портреты вельмож - наоборот. Рожи у всех без исключения порочные, рыхлые, и все, мужчины и женщины, мне евреями показались, включая государынь и самого Потемкина. Только я начал думать, что и сам Петр Великий - кем-то внедренный и типичный, как тут - бац! Брюлловский зал... "Последний день Помпеи". И другие картины с голыми красавицами в натуральную величину. В цвете... Я от стыда сгораю, ты сопишь рядом, а девочки хоть бы что. Ленинградки! Их сюда с первого класса чуть не ежемесячно водили. Таня нам объясняет выбор ракурса, таинства света и тени. А я вообще подобное впервые в жизни вижу. Я тебе скажу по сек-рету, я даже на раздетую Галю днем ни разу не смотрел. Стеснялся. А она - тем более. Ночью все, как положено. А днем, при свете, она передо мной ни разу не обнажалась. Потому я и испытал такой ужас, когда ее на чердаке отвязывал. Но тоже, кстати, в полумраке. А тут среди бела дня, на итальянском солнце, дворец какой-то, масса мужчин, море синее, не как в Стрельне, а такое, какого я тогда нигде еще не видел, и на переднем плане в полный рост стоит голая красотка. Она, видите ли, демонстративно разделась перед всеми, чем и вошла сначала в античную историю, а потом и в мировую живопись. Подвиг совершила. И прочие картины с мельчайшими подробностями того, что у любой нормальной женщины скрыто под купальником. Да еще Тамара вдруг говорит: "Правда, Дим, вот эта на Таню похожа?" "Ничуть не похожа, - у меня даже дыхание перехватило.
– Эта брюнетка, а Таня блондинка." "Она имеет в виду, что тело похоже, - небрежно замечает Таня.
– Бюст у меня ничуть не хуже. И кожа белее, чем у итальянки. Я уверена, что на ее месте смотрелась бы лучше." "Конечно, лучше, намеренно мучает нас Тамара.
– Вот как-нибудь сделаем фотографию в той же позе, сами убедитесь. Особенно, если в цвете. Этот художник, если бы Танечку встретил, итальяночку свою выгнал к чертям свинячим." "Дима в принципе против, - прис-мотрелась Таня к моему полуобморочному состоянию.
– Если ему комсомолец имя... и так далее. То есть он уверен, что в нашей стране, по определению, секса и эротики нет. Товарищ Таня и товарищ Дима. Спина к спине." "Просто я против любой похабщины... Человек не должен быть скотом." "А где ты тут видишь что-то неприличное?
– удивилась Таня.
– Это искусство. Красота. На распустившиеся цветы любуешься? Так вот мы в распустившемся виде ничуть не хуже. Об этом и речь в музее. В этот зал все ходят чаще, чем в другие. На красоту посмотреть. А вы оба насупились, словно увидели рисунки в общественном туалете. Одно слово - деревня! Вас еще учить и учить." "Вот и разденься, как вон та, - попытался я ее смутить.
– А потом унижай нас с Семой." "Не, - решительно мотнула Таня белой гривой.
– Посадят. Да и холодно тут. И зрители не сбегутся, как эти воины, а разбегутся от смущения. Не то тут общество, чтобы себя показывать. Вот если бы меня какой Карлик Брюллов заметил, ох я бы ему и попозировала!"

– Я тоже тогда от этого диалога обалдел. У нас девочки ни за что бы на эту тему не распространялись.

– Тем более, у нас в Эмске. Да и на целине. Матерились наши комсомолки, водку пили с нами на равных, но чтобы вот так...

Короче, я шел дальше по залам, как во сне. Мне уже в каждой обнаженной Таня мерещилась. А она только посмеивается рядом и просвящает. Потом, правда, накал спал, пошли передвижники и прочая нормальная живопись, не говоря о со-ветской. Тут я им пояснял - какие изображены полевые работы. "Это вообще не женщины, - отринула Таня искусство победившего соцреализма. Монстры какие-то. Не зря после них Дима нормальных девушек пугается. У него вывернутое эро-тическое сознание. Такую раздень и сунь в брюлловский зал все картины от стыда на пол рухнут. Вот где похабщина!" Помнишь этот разговор?

– Все помню, как будто вчера все было. Я ведь в этом плане твоего же склада...

– Но не из-за этого же ты расстался с Таней? Вы же, к общему удивлению, какое-то время даже в аудитории вместе сидели?

– Она меня недолго терпела. Только ради мамы. В кино со мной ходила, дома, к радости Светланы Осиповны, чаем угощала. Даже целовались на диване... После чего я и решил сдуру, что наше будущее зависит от моего решения. И терзался, делать ей предложение руки и сердца сейчас или подождать. И вот как-то идем с ней под руку, как сейчас помню, по мосту через Мойку на Дворцовую площадь. Я решил - делать. Вдруг осознал, какое это счастье, что Смирнова всегда будет только моя. И от полноты чувств стал, как обычно, напевать себе под нос что-то любимое. А она вдруг роняет так небрежно: "Не скули. Надоел." Со своей осле-пительной улыбкой, не отнимая руки!.. "Что ты имеешь в виду?
– не верится мне.
– Знаешь, я хамство не прощаю..." "Ну и не прощай. Больно надо! Тоже мне цаца. Он - не прощает! Фуфло." "Извинись." "Обойдешься." А руку не отнимает. Я тогда свою высвободил и отступил к решетке моста. А она стоит напротив, в сво-ем потертом пальтишке и в суконных ботиках. Варлашка! И без конца волосы под платком поправляет. Только глаза от злости потемнели и губы дрожат. "Иди ты...
– говорю, - знаешь куда?" И тут она, в свою очередь, назвала мне такой точный адрес, что у меня только челюсть отвисла до самого галстука. И пошла себе прочь развратной походкой, напевая вслух то, что от счастья "скулил" я... Отошла шагов на десять, обернулась, раскланялась, как на сцене, подняв руки назад, и была такова. Вот и все. А тебя ведь она тоже приблизила после какого-то приключения на островах. Что у вас там было?

4.

Отличился я перед Таней уже ранним летом.

Если первую сессию я окончил с двумя четверками - по истории партии и прак-тике, а остальные - слабые трояки, то вторую - только с двумя твердыми тройками - по химии и черчению. Так из меня конструктора и не получилось бы. Что? Ну, кому это сегодня интересно? Да, с первого дня. А кого еще комсоргом курса? Даш-ковского? И в институтском комитете комсомола был не из последних. Опять же только потому, что эти холеные... молчу... брезговали. Дашковского я как-то в дружину уговаривал вступить. Парень рослый, мускулистый, чем не боец? А он мне говорит: "Я, Дима, сюда я не на милиционера пришел учиться. К тому же, я от вида крови тут же в обморок падаю. Да я и драться-то не умею."

Каждому свое. Кому-то людей защищать, а кому-то за этих защитников прятаться. В меру своей совестливости. Когда я ему это сказал, он только пожал плечами.

В тот вечер мы отмечали наш переход на второй курс на островах. Это, если кто не знает, один из парков культуры так назывался - Кировские острова. Зимой катки по всем прудам и тропкам, а летом - гребные лодки напрокат. Я уже смирился с Тамарой, только ее и катал, а Таню - один из аристократов, с фамилией с обложки наших же учебников. Наследственный корабел с петровских еще времен. Только что без приставки фон. Так вот, откатались мы, развели костер на берегу реки за пределами зоны отдыха и стали картошку печь. Тут уж, надо сказать, кто специа-лист так это я. А неподалеку на берегу сидели и тоже пили себе шестеро парней. Мы их не трогали. А они все прислушивались к таниному смеху и поглядывали на золотую головку у нашего костра. И вот, здрасте вам, идут. С ужимочками и ма-терком. Шпана питерская, я их уже по дружине неплохо знал. Если не с финкой, то уж точно с кастетом или со свинчаткой. И, к тому же, не из маменькиных сынков. Барон уже отключился, девчонки не в счет. Так что вшестером на одного. А свой ломик, как вы понимаете, я случайно на целине забыл... Попробовал разводить дипломатию. Представился, мол, Дима я. Водолазов. С друзьями. Вас не трону. Давайте-ка по-хорошему. Один, хиленький такой, что в каждой банде мозга за неимением прочего, самые говнистые ребята, между прочим, говорит: "Мы тебя, Дима, тоже уважаем, хоть и пили врозь, а Танечку твою (Томка, как всегда, не в счет) не только уважаем, но и успели полюбить. И хотели бы с ней провести остаток хорошего весеннего вечера тут, на нашей хазе. Не бойся, не обидим. Так что вы, мол, прочие, направо, а мы с ней - налево, идет? А она смеется себе, хотя глазки сверкают тревожно. Тоже дипломатничает. А куда деваться, при таком-то соотношении сил?

Оставалось только показать им мою водолазию! По целинной привычке я выбрал для деморализации прочих самого амбалистого, на меня похожего. Того, что у хи-ляка, как водится, в телохранителях ходит. И, не дожидаясь, излишнего накала страстей, звезданул его кулаком в солнечное сплетение. Он тут же скрючился, прижался щекой на гравийной тропке. Только ногами сучит и на меня беззвучно рот раззевает.

После первого удара темп терять - верная погибель. Не оборачиваясь, я в тот же момент второму по рангу, что заранее у меня за спиной было пристроился, врезал снизу вверх каблуком по яйцам. Он тоже сел и на звезды уставился - сроду таких ярких не видел... Осталось четверо на одного. И уже с финками - все! Тут вся надежда на психологический эффект. Я у гиббонистого брюнета с золотой фиксой перо ногой выбил, а его самого сгреб за воротник так, что сразу лопнули и пиджак, и сорочка, и кинул голой спиной на паршивчика. Оба влетели в реку, и их там стало илом затягивать, пока друг на друга залезали. Ну, а двое мне уже, как Василию Иванычу, когда до земли три метра осталось - с такой высоты мы, мол, и без парашюта прыгать привыкли. То есть одному сбоку по челюсти так, что он, как оглянулся назад, так и завертелся в этой позе, а второму - лбом в переносицу, чтоб глаза его меня больше не видели. Тут те, что в ил было залегли, вылезли. Гиббонистый на четырех руках ползет ко мне, воет от ярости и плюется черным илом, сквозь который его фикса искрит. Недоостыл. Ну, я ему пыром под челюсть, чтобы еще поплескался, падла. Фикса тут же погасла во глубине вод. А мокрого хиляка, что в бега было кинулся, я поднял за штаны и галстук, поднял над головой, раскрутил и чуть не на середину реки закинул.

В нашем ратном деле - самый впечатляющий трюк.

А как бы вы себя вели, если тут Танечка визжит от восторга и в ладошки хлопает?

Шпане уже не до нас. Те, что оклемались маленько, ныряют, любимого главаря спасают, ориентируясь по редеющим пузырям на воде. Да и мне не до них - арис-тократа моего надо разбудить и смыться, пока им подмога не подоспела или они сами не озверели окончательно. А барон, как назло, таращится: где это я? ты кто? Пришлось его волочить в кусты за прибрежной трассой. Он там снова в свою нирвану рухнул, а мы с девочками сидим и пикнуть боимся - по берегу уже человек пятнадцать бегает, из воды утопленика волокут, тятя, тятя, наши сети!.. Попадись я им после того, что успел натворить!.. Да и милиции я после тех чеченов боюсь. Изи рядом нет. Кто меня вызволит? Да и Шура мне велел не высовываться, а?

Тут, на наше счастье, рейсовый автобус остановился, как раз между нами и ними. Я затащил туда за шиворот мертвеца-барона, а девочки влетели раньше. Томка пригнулась на сидении, чтобы те ее не заметили, а Таня, напротив, бросилась к заднему стеклу - воздушные поцелуи им посылать.

* 3. *

1.

Маме с целины я писал часто, деньги посылал ежемесячно, но не приезжал ни разу - некогда было. То один аврал, то другой. То на работе, то в комсомоле. И вот поезд домой - в Эмск! Уже лениградец, студент Корабелки. Ни перед кем не стыд-но показаться. Деньги я заработал в порту, на вертушках. Впрочем, ты со мной там на дорогу к себе домой зарабатывал. Ты был свой парень, не Феликс.