Чтение онлайн

– Хоть и еврей?

– Не ехидничай. Впереди об этом и речь... Итак, вокзал. Лето, светло, хоть белые ночи и на исходе. И поезд. Вагон, конечно, не купейный. Такое мне надолго было не по карману. И Шурика на этот раз мне в дорогу не попалось. Публика была со-лидная, семейные, с детишками. Так что дорогу я и не запомнил.

В полдень следующего дня появился наш вокзал... Убожество, но до чего милое! И поезд стоит всего две минуты - только соскочить на перрон.

Маму я не узнал. Так постарела, словно я с бабушкой, ее мамой, встречаюсь. И да-вай плакать. Я стою с чемоданом с подарками, за спиной рюкзак, одет с иголочки, а на шее висит чужая пожилая женщина вроде тех, что к нашему поезду на всех станциях горячую картошку в кульках выносили. И плачет, плачет. Потом под-няла на меня красное мощнистое лицо, и я увидел ее глаза. Мамины глаза! И так мне на душе тошно стало, так стыдно, что не приезжал...

Никаких там не было такси или автобусов. Шли себе по улицам и говорили. Она все норовила чемодан мой понести, словно боялась, что я снова исчезну, а без че-модана вроде бы не сразу... Эмские улицы - лужи, куры, заборы, сады за ними. Родина. И наш дом. Вот-вот развалится. Все, что могло покоситься, наклонилось как-то сразу во все стороны. На крыше дранка торчит сквозь толь. Жилище семьи героя целины... Зато в горнице чисто. На столе чего только нет, а у меня от тоски в глазах только зеленая этикетка "Московской". Я торопливо умываюсь и - за стол. Стакан всклень себе, маме тоже наливаю, а она и говорит: "Нельзя мне Димочка. Нездоровая я..." "Совсем нельзя?
– сдуру спрашиваю. И только потом: - Так что с тобой? Язва?" "Уже нет, - плачет она.
– Рак у меня. Ты попрощаться приехал, сынок..." "Может... ошибка?" "Раньше была ошибка... Теперь точно. Ты пей, ешь. Молодым жить. Счастье-то мне какое! Студент. В Ленинграде живет. Да еще с орденом. Тобой тут все гордятся."

Я сидел, как пришибленный. Впервые не знал, что же мне теперь делать.

"Хочешь, я возьму на год академический отпуск и с тобой тут поживу?" "Не надо. Тетя Даша за мной хорошо ухаживает. Она медицинский работник. Знает как укол сделать. Что мне толку тебя с учебы срывать? Побудь со мной этот месяц. Бог даст, как раз и похоронишь..."

Я стакан хлопнул и новый наполнил, а сам оглядываюсь, где вторая бутылка - от таких-то новостей! Мама махнула рукой и тоже налила себе немного.

"У тебя девушка-то есть?
– спрашивает она, когда от водки порозовела, а то была такая желтая, какими живые люди и не бывают.
– Я думала, ты с Галей приедешь. Благословила бы..." "Есть, - говорю, а у самого сердце так сжало, что, поверишь ли, водка не пошла.
– Да еще какая!" "Красивая?" "Самая красивая на свете." "А откуда она?" "Местная. Ленинградка." "Тамара, о которой ты писал?" "Нет, - отвечаю.
– Ее зовут Таня. Таня Смирнова..." "Ну, будь с ней счастлив. Я ее заочно благославляю на совет да любовь с тобой. Ты кушай. Знаешь, как я старалась! Все твое самое любимое. Дранники делала перед самым уходом на вокзал и укрыла. Еще горячие. А обо мне ты не думай. Старухи всегда умирают." "Старухи! Тебе всего-то..." "Неважно. Главное, чтобы ты был здоров и счастлив. Только мне одно не нравится... Сначала так тепло писал о Гале, потом о Тамаре. Теперь Таня. Твой папа так не метался. Хотя... Может это он потому, что не был таким интересным... Вот меня и выбрал... раз и на всю жизнь... Только вот Бог ему этой жизни не дал - на такого сына полюбоваться, - снова заплакала она.
– Ты не обращай внимания. Ослабела я от болезни. Ты хоть раз в детстве видел, чтобы я плакала? А теперь ото всего, что подумается или вспомнится, плачу, плачу... Как маленькая..."

2.

Нашу деревянную школу, одноэтажную с мезонином, построил какой-то меценат прошлого века по английскому проекту. Она была своего рода чудом архитектуры. Огромные окна, простороное крыльцо с обшарпанными колоннами.

Летом в школах пусто. Сам не знаю, зачем зашел. Просто, как пели в позже придуманной песне, пройтись по старым школьным этажам. Дверь в учительскую была раскрыта и первое, что я там увидел, был огромный белый лоб, за которое наш учитель математики и получил свое прозвище. Он тоже заметно постарел, с трудом разогнулся над столом мне навстречу, но меня узнал сразу. "Митенька, - раздался родной тонкий голос.
– Вот и встретились. А то только читаю да слышу о твоих победах. Смотри, - метнулся он к стеклянному шкафу, - тут все вырезки из газет о тебе. Вот тут Указ о награде, тут из "Комсомолки" заметка. Так ты теперь кораблестроитель? Горжусь! Вся школа гордится." "Не мной же одним? С вашей-то подготовкой! Небось Броня университет уже успела кончить?" "Не взяли ее в университет имени Шевченко." "Броню?!" "И Фиру тоже. Провалились мои девчушки. Тамошний ректор чуть ли не по радио сказал - я возьму в свой универ-ситет столько же евреев, сколько их работает на шахтах Донбасса... И не взял!" "Как это не взял?
– вспомнил я дикий конкурс в Корабелку и полно поступивших евреев. Так не бывает. Провалиться по математике Фира не могла! Что за чушь..." "А ведь провалилась! Они там это умеют. И концов не найдешь. Все нашим евреечкам говорили - идите в том же Киеве в другой вуз, хоть в политех-нический. Нет! Закусили удила. Ты же знаешь Фирочкин характер." "И?.. Что же они закончили?" "Фира ничего...
– заплакал Лобик.
– С моста в Днепр бросилась... Нету ее больше..." "А... Броня?
– сжалось мое сердце от воспоминания о моей рыжей ласковой подружке.
– Броня... выжила?" "И Брони нет. В Эмске нет, - спохватился он, увидев, как я снова бледнею.
– И вообще в Союзе. Когда она вернулась, ее отец, Моисей Ильич, директор фабрики, партийный билет на стол бросил. Его тут же уволили. Они всей семьей уехали в Кишинев. Имущество продавали с молотка. За бесценок. Ничего, говорила мне Броня, нам не надо с такой родины. А из Кишинева попросились сразу вроде бы в гости к родным в Румынию. А оттуда - в Тель-Авив." "Здорово! Вот это Бронислава! И как она там?" "Кто ж это может знать? Хорошо наверное. Прислала мне как-то письмо. Ни слова, ни обратного адреса. Только вот эта фотография в военной форме. Смотри, какие бравые евреи в своей стране! Жалко только, Митенька, что Фирочки с ней рядом рядом нету. Не уберегла подружку..." "А... Фирины родные? Ну, тетя Клава и дядя Саня?" "Саня уже Ицхак. Большой человек в Израиле. Скоро, Мить, - зашептал Лобик, - они все там будут! Нам на погибель... Представляешь, что Броня напридумать сможет, а? Им с американцами? А миллионы евреев?.."

"А что, действительно... на шахтах евреи не работают?" "Работают, конечно, как и всюду. Может быть меньше в процентном отношении, чем в театрах или в науке. Так ведь у них и головы лучше наших." "Лучше вашей! возмутилось все мое существо.
– О чем вы говорите! А кто Броню выучил, если не вы? Для... Израиля." "Я ее, Митенька, для России растил. А ректор этот позорный мой труд извратил. Вот такие у нас невеселые новости. Ладно. как ты сам? Жду интереснейших рас-сказов!" "Вы здоровы, Иван Петрович?
– чуть не впервые назвал я Лобика по его имени.
– А то от здешних новостей мне без конца так выпить хочется, что никаких уже сил нет... Мама не может..." "Я знаю." "А я не люблю пить один." "Бог меня здоровьем не обидел, - сквозь слезы улыбнулся он, - а русскому учителю просто грех не выпить с бывшим любимым учеником. Ты мою яхту помнишь?"

Кто же не помнил его байдарку с парусом, в которой он сам едва помещался, но перекатал всех нас! Я обнял его и заплакал. Вот это поездочка...

Зато как на реке было хорошо! Ветерок гнал байдарку по протокам нашей тихой реки. Буйная зелень смыкалась над мачтой и отражалась в зеркале воды, рыба билась о желтые борта. На песчаной отмели мы закинули удочки и за час наловили и на уху, и на жареху. И так там оттянулись, что мама бегала к жене Лобика, а та к ней. Зато помянули по-русски Фирочку, маленькую некрасивую умничку с первой парты десятого "б".

***

Будущие десятиклассники бездельничали в городе. Собрать их проблемы не соста-вило. Как и учителей. Я купался в лучах своей целинной славы, сиял красной звез-дой и говорил, говорил, а на душе был мрак. Лучшие годы я потратил на освоение целины. Одна моя одноклассница, которую Лобик в упор не видел, теперь работала с ним же - преподавала в нашей школе английский. Почти все прочие либо окончили вузы, либо заканчивали - поступаемость у нашей школы была хорошая. А я - на второй курс перешел! Старше всех на своем потоке. К восем-надцатилетней однокурснице сватаюсь. Так что на вопросы я отвечал без долж-ного энтузиазма. Тем более, что ближе всех ко мне сидела евреечка, которая остро напомнила мне покойную Фиру. Я прямо чувствовал вопрос в ее огромных глазах - а в Корабелку евреев берут? Или - с моста в Неву?.. И подумал: будь я сам евреем, уехал бы лучше в этот Кишинев, оттуда в гости в Бухарест. А там и Тель-Авив под боком. Чтобы без всех этих смертельно опасных экспериментов.

Но потом вспомнился Эллочкин папа-адмирал. Ему и в Ленинграде не дует. А его дочку принимали на устной математике вообще как родную. Значит, не все в нашей стране против еврейского присутствия, а?
– как говорил Лобик, и я от него перенял... И вот я вдруг говорю: "В этом классе я учился с замечательной девчон-кой, Эсфирь Клейман. Она была гордостью нашей школы и могла стать гордостью советской науки. Ее убили враги нашей страны. Антисемиты. Так вот, там, где я учусь, антисемитов нет. Приезжайте, поступайте."

В то время об этом говорить было ой как не принято! Только дома и только между евреями. Настала такая тишина, что было слышно, как у Лобика заурчало в животе. Никто, ни один, тему не продолжил. И мне стало так страшно, как не было в магазине перед чеченами. Посадят, тут же решил я. С мамой не дадут проститься.

"Ничего тебе не будет, - не очень уверенно говорил Лобик по дороге домой.
– Даже если и донесет кто-нибудь. Не те времена. Все-таки Двадцатый съезд... Но впредь ты будь поосторожнее, а?"

Не донесли. Не посадили. Дали маму похоронить, дом продать, в Ленинград вер-нуться. Больше я в Эмске не был. Только случайно узнал, что Лобик через три года после нашей встречи утонул. Перевернулся на своей "яхте" на осенней рыбалке. Я, когда мне об этом написали, уже был партийный работник, номенклатура ЦК, мог съездить хоть на могилу. Только зачем? Ему от этого легче, а?..

Ладно. Вернемся к твоему роману. Откуда в нем все-таки взялся такой Водолазов, что с Таней, а потом Феликсом так вызверивался против евреев? Из последней главы вроде другой образ высвечивается. Тебя же это больше всего интересует, а?