Чтение онлайн

К 1 января 1999 г. армия уменьшилась на 300 тысяч человек, составила 1,2 миллиона. Россия реально может содержать 800 тысяч солдат (Гольц, 2004, 81).

Ельцин, узнав о начале операции НАТО в Сербии, возмутился: «Почему они нас не боятся?» (Гольц, 2004, 74). В Косово были брошены десантники, захватившие тут аэропорт. Однако, у десантников не было даже запаса воды, так что их напоил британский генерал Майк Джексон, командующий силами KFOR (Гольц, 2004, 75).

Путин в сентябре 2000 г. после гибели подводной лодки «Курск» заявил по телевизору, что «армия должна быть компактной» и одновременно — что его цель «восстановить армию».

Путин 10 января 2000 г утвердил Концепцию национальной безопасности, в мае — военную доктрину, затем доктрину информационной безопасности. Концепция национальной безопасности объявляла главной угрозой России Запад, «однополюсный мир», расширение НАТО. «Это уже прямой возврат к холодной войне», — оценивал это Гольц (Гольц, 2004, 119), который почему-то предположил, что помещение этого призыва в Доктрину национальной безопасности, а не в военную доктрину, смягчал характер милитаризма. Между тем, при президенте — сотруднике госбезопасности, именно доктрина безопасности, а не военная, становилась главной. Впрочем, и Военная доктрина говорит о «широкомасштабной агрессии» против России. А.Гольц: «А её, понятно, в состоянии развязать только государства НАТО» (Гольц, 2004, 134). Доктрина 2000 г. отказалась от условий, сформулированных в Доктрине 1993 — от условий, при которых Россия не пустит атомную бомбу в ход первой. Теперь ядерную бомбу решено пустить в ход не только для предотвращения ядерного нападения, но и при обычном, но «широкомасштабном» нападении. Идея была сформулирована осенью 1998 в документе, который 4 НИИ МО (разработчик ядерной политике) представил в Совет по внешней и оборонной политике. В 1999 г. Ельцин во время визита в Китай стал грозить Клинтону атомными боеголовками (Гольц, 2004, 137).

11 марта 2003 года «практически восстановил КГБ СССР», подчинив ФСБ пограничников и ФАПСИ.

«Распространение сугубо недемократических принципов воинской службы … на другие общественные институты есть верный признак нездоровья общества. Поэтому в странах с демократическим устройством сфера использования людей в погонах весьма жёстко ограничена — только и исключительно вооружённые силы. Тоталитарные режимы, наоборот, стремятся милитаризировать всё и вся» (Гольц, 2004, 141). Так, Ельцин отклонил реформу пограничной службы, предложенную ему в 1998 в «Концепции охраны государственной границы», по которой пограничные войска упразднялись, а контроль за пересечением границы должны была вести «нормальная» полиция» (Гольц, 2004, 144). Сейчас у пограничников свои тяжёлые вооружения, ФПС требовала дюжины дивизий себе, а логично было бы, чтобы пограничники были лишь прикрыты войсками.

В «экономически благополучных» государствах на оборону расходуется 2 % ВНП. В России в 1993–1997 гг. — 5 %. «Даже в кризисном 1998 году Министерство обороны получило суммы, равные двум процентам ВНП» (Гольц, 2004, 168).

В 1999 г. на войну выделялось 109 миллиардов рублей, в 2003 — 348 миллиардов, в 2006 г. — 668 миллиардов.

В начале 1999 г. министр обороны заявил, что в армии 1,2 миллиона человек. В 2001 г. из них было сокращено 90 тысяч, после чего численность ВС составила 1, 26 миллиона. Сокращаются лишь незанятые должности штатного расписания, а не реальные люди. (Гольц, 2004, 171)

Александр Гольц:

«Народ, в страшной войне сломавший хребет фашизму и германскому милитаризму, настолько пропитался милитаристским духом, что, и распрощавшись с тоталитаризмом, продолжает считать армию, по выражению Петра Струве, «живым воплощением государственного бытия в России». Причем элита заражена милитаризмом даже в большей степени, чем опекаемый ею народ. «Что такое Россия, если не армия и русский язык», — патетически вопрошает кремлевский политтехнолог Глеб Павловский» (Гольц, 2004).

"Очередь — родимое пятно коммунизма". Многие энтузиасты свободы считали, что стояние в очереди унизительно. Запад казался раем без очередей. Исчезновение очередей сочли признаком удачных реформ.

Отсутствие очередей, однако, само по себе не есть добро. Очереди может не быть потому, что добро не добралось до прилавка и было отправлено в кремлёвский распределитель. Очереди может не быть и потому, что всё добро — у продавца. Бывают промежуточные варианты: нет очередей за бриллиантами, но кое-где потому, что ради покупки бриллиантов народ обобран до нитки, а инде потому, что на бриллианты нормальному человеку плевать.

Общества делятся не на очерёдные и безочерёдные, а на нормальные и на те, где нормально пролезать вне очереди. Очередь есть добро даже тогда, когда очередь не за добром. Лишь тот человек достоин счастья и свободы, который встаёт в очередь и тогда, когда это очередь в газовую камеру, и тогда, когда это очередь к спасительной шлюпке. Очередь — это зримое, телесное выражение права. «Порядок», к примеру, есть лишь одна из разновидностей очереди: распределение нескольких явлений в ряд. Очередь даже лучше порядка выражает идею права (да вообще жизни), потому что у очереди есть внешняя цель, а порядок кажется самодостаточным.

Отношение к очереди помогает понять, чем Россия до 25 октября отличается от России после. Страна как была военизированной, так и осталась (Ленин верно говорил, что «не надо бояться человека с ружьём», ведь бояться надо страны с ружьём, а один с ружьём не воин). Однако, до 25-го это была строевая империя, страна-армия, в которой главное была — очередь в самых разнообразных проявлениях. Упорядоченная социальная структура, дисциплинированная армия, бюрократическая машина, в которой каждый знал своё место и продвигался по службе в соответствии с гласными правилами очередности. После 25-го Россия стала страной дезертиров: все остались при ружьях (кроме тех, конечно, кого расстреляли и утопили), но все дружно вышли из очереди.

Дезертир есть солдат, который покинул строй — то есть, очередь на убийство (неважно, ты убиваешь или тебя убивают) — чтобы спасти свою жизнь. Это не означает анархии — анархия есть, напротив, умение образовывать очередь и находить в ней своё место добровольно. Это означает произвол, причём произвол трусливый и хамский, в отличие от произвола самодержавного. Дезертир, если он занял Кремль и расстрелял своё начальство, выстраивает в очередь всех прочих дезертиров, которых он опередил. В нацизме немцы строили в очередь евреев, солдаты строили в очередь штатских. В сталинизме сбежавшие от нации выстраивали в очередь тех, кто сбежал от нации позже их, сбежавшие из армии строили тех, кто не успел вовремя плюнуть в лицо командиру. Поэтому после 25 октября и доныне в России два класса: выстраивающие других в очереди и стоящие в очередях.

Каждый класс — матрёшка, ибо выстраивающие тоже стоят в разнообразных очередях. Очень логично, что в конечном счёте главными в такой структуре на сегодняшний день стали те, кому изначально поручено было следить за стоящими в очередях — чекисты.

Дистрибутономика порождает очереди не потому, что в ней всегда нехватка товаров. Может случиться изобилие, очереди всё равно будут, потому что не товаров не хватает, а уважения к другому. Социальное положение тем выше, чем более очередей имеет право человек обогнуть. Президент проходит вне абсолютно всех очередей, а по другую сторону шкалы есть очереди — например, на жильё — в которых люди обречены стоять вечно.

Сама суть власти стала издевательской (нет ничего хуже дезертира, изображающего из себя «настояшего» начальника, хоть генсека, хоть президента). Начальник нормальный выстраивает очередь и регулирует очередь, начальник из дезертиров глумится на очередью, постоянно изменяя правила её образования и прохождения. Современная Россия отличается от советской лишь тем, что тут образована очередь за богатством — настоящим, крупным богатством, а не каким-то жалким преуспением нэпманов. Очередь, и преглумливая, как по отношению к внешним, так и по отношению друг к другу. Хуже лицемерия тех, кто, возглавляя правительство, критикует правительство за коррупцию, лицемерие тех, кто ворчит на такое правительство, хотя предпочитает его всякому другому. Почему? Потому что каждый надеется пройти вне очереди.