Чтение онлайн

— Значит, вам неинтересно? Я молча пожал плечами.

— Садитесь с нами, — совсем другим тоном предложил Леша. — Расскажите нам, как вас выводили на расстрел.

— Ничего в этом нет интересного.

Предложение было для меня неожиданным и очень неприятным и ничего не сулило в будущем хорошего, кроме «особого положения» в лагере. Были люди на таком положении и незаметно исчезали.

— Кого? Его выводили на расстрел? — удивился Костин.

— Да. Его, — спокойно ответил Леша. — Не бойтесь, рассказывайте. Тут народ свой. — Он улыбнулся.

«Подлаживается…» — подумал я.

Судя по наводящим вопросам, Леша был кем-то хорошо информирован о жизни в Вольгасте и обо мне, в частности.

— Кто вам рассказал? — спросил я с досадой.

— Земля слухами полна, — уклончиво ответил Леша. — Для вас в этом нет ничего худого и скрывать не к чему. Я же вам сказал: вы среди друзей.

«Вот он какой!» — догадался я и сказал:

— Но и болтать об этом не следует.

— Болтать — одно, а говорить — совсем другое. Такие люди, как вы, нам нужны. Вы правильно сделали, что распространили записки убитого офицера. Это не просто частное письмо. В наших руках такие письма приобретают большую политическую ценность. Только действовать надо не в одиночку.

— Спасибо, Леша, за совет, но я тут ни при чем.

— Не доверяешь? Понятно, понятно…

Дверь комнаты открыли настежь. Вливаясь широким потоком, ароматный воздух пробивался в самые дальние затхлые углы. На пороге сел капитан Иванов, привалился, скучая, к косяку двери и, позевывая, перебирал струны гитары. У стола над раскрытой «Зарей» тесно склонилось несколько голов, рассматривали фотографию хозяйства какого-то преуспевающего бауэра. Леша читал сводку Совинформбюро:

— «Итоги зимней кампании Красной Армии…»

Я вслушивался в официальные слова сводки, и в тихом голосе читающего мне чудился бас московского диктора.

— «Всего противник за время нашего зимнего наступления потерял самолетов — 5 090, танков — 9 190, орудий — 20 660.

С 10 ноября 1942 года по 31 марта 1943 года захвачено в плен 343 525 вражеских солдат и офицеров. За это же время противник потерял только убитыми более 850 000 солдат и офицеров».

— Вот это дают прикурить!

— За четыре месяца потерять миллионную армию!

— Запомнили? — Обычно веселые глаза Леши прищурились, заострились.

Папиросная бумажка вспыхнула на короткое время и опустилась на пол невесомым комочком пепла.

Гитара зазвенела громким перебором «Сербиянки». В углу огромный Мельниченко загнул Чижу салазки. Тот визжал, а Леша читал монотонным бесцветным голосом сводку немецкого командования, переделанную «Зарей» на свой лад. Ретивому редактору было мало немецкой брехни — он ее удвоил и подкрасил. «Чужой» прошел мимо. Тревога миновала.

— Для сравнения почитайте вот это. — Леша положил на стол «Фелькишербеобахтер». — До встречи.

Пружинистой походкой беззаботного повесы он прошел мимо часового, слегка кивнув на его приветствие.

— Головой Лешка играет, — возмутился Мельниченко. — Что она у него — брюква, что ли?

— Хотел бы я, чтоб у тебя такая брюква была!

— Зато я не хочу. Тоже мне, дружки-приятели. Парень потерял всякую осторожность, — Мельниченко посмотрел на меня, — и хоть бы кто ему намекнул. Молчат, как…

— Брось ты страхи придумывать, — отмахнулся Чиж.

— Страхи? Думаешь, если немцы чуть послабили узду, так это уже все — можно во весь рот орать, заниматься антифашистской пропагандой? А лагерные шпики, думаешь, повыдохли?

— А ты, друг, — Мельниченко положил на мое плечо тяжелую руку, — все, что здесь слышал, или забудь сразу, будто тебе приснилось, или я тебе за Лешку сверну башку на затылок вот этими руками. — Он повертел перед моим лицом большими узловатыми кистями, похожими на грабли.

От возмущения я задохнулся. Кровь бросилась в голову, зазвенела в ушах комариным писком.

— Ты что пристал к нему? — из угла крикнул Чиж.

Дальше я не слышал, выскочил за дверь.

Спорить и доказывать что-то Мельниченке было бесполезно. Все они были свои, давно сжившиеся, и я среди них был пока что инородным телом. Я долго бродил по двору и успокоился лишь после того, как передал все Воеводину.

— За сводку спасибо. Обрадовал. Порадую и я ребят. А обижаться на недоверие не приходится: дело-то очень серьезное.

— Кто Лешке обо мне рассказал? Ты?

— Я.

— Медвежья услуга. Такого, что сегодня мне говорил Мельниченко, мне в жизни не доводилось слышать.

— Плюнь ты на амбицию. Дело важнее. Через тебя я буду держать с Лешкой связь.

— А не проще ли самому?

— Нет, не проще.

— Значит, ты знал, кто он, Лешка?

— Догадывался, что он лишь маскируется под власовца.

Больше я из Воеводина ничего не смог выжать. Все попытки расспросить его подробнее разбивались о веселое отшучивание.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Две субботы прошли без концертов. Пленные привычно собирались у клуба, подолгу толпились перед закрытой дверью и недовольные расходились.

Костин спрашивал у коменданта, в чем дело; тот неопределенно отвечал:

— Пока репетируйте…

Мы подумали, что ему досталось от начальства за допущенный концерт для эмигрантов, неожиданно вылившийся в наглядную демонстрацию единения чувств русских людей разных поколений и разных политических убеждений.

Позже наша догадка подтвердилась. Костин принес новость: нас не сегодня-завтра распустят.

Леша был очень озабочен и чем-то взволнован, особенно в последнее посещение.

— Был у меня серьезный разговор с начальством. Посоветовали запастись веревкой. Совет, конечно, дельный. Значит, кто-то донес на меня, следят.

— Я ж говорил, — ввернул Мельниченко, — допрыгались!

— А ты не бойся. — Леша посмотрел на него с нескрываемой неприязнью. — Рано еще паниковать.

— Узнать бы…