Чтение онлайн

— Я допускаю, что сведения, которые вы сообщили немцам, действительно не первой свежести. Но это не делает вас лучше в моих глазах. Вы сказали им все, что знали. И тот факт, что вы давали немцам устаревшие сведения, не оправдывают вас.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Пульхоф, который по-прежнему оставался спокойным. — Мне кажется, это оправдывает меня. Это как раз второй вопрос, который я хотел задать вам. Перед отъездом из Лондона мне сообщили клички и адреса агентов в Голландии, с которыми я должен был установить контакт. Если бы я был предателем или двойным агентом, разве я не выдал бы их немцам при первом же удобном случае? А разве эти голландские агенты расстреляны или находятся под арестом? Сэр, прочтите мои показания еще раз. Упоминаются ли в них имена моих помощников или лиц, с которыми я держал связь?

Таков конец «дела Пульхофа». Любой следователь, имеющий большой опыт работы в контрразведке, не смог бы ничего возразить Пульхофу. Он не выдал ни одного из своих товарищей по Движению сопротивления или кого-либо из наших агентов. Наоборот, он спас им жизнь. Его интуиция подсказала ему, как вести себя во время допроса. Занимайся я подготовкой Пульхофа в американском управлении стратегических служб, я посоветовал бы ему вести себя при подобных обстоятельствах именно так, как он вел себя. Если вы попадете в руки противника и вас будут допрашивать, учил я наших агентов перед их отправкой на оккупированную противником территорию, старайтесь давать допрашивающим только правдивую информацию, но такую, которая уже известна им из других источников. Они немедленно проверят сообщенные вами сведения и, убедившись в их правдивости, поверят, что вы действительно сломлены и сказали все, что знали. Этот способ поможет вам избежать пыток, если вы очутитесь в лапах гестапо. Так вам удастся скрыть самые важные сведения, которые еще не известны немцам и которые они, несомненно, вытянули бы из вас долгими пытками. Любой человек, как бы тзерд и закален он ни был, имеет определенный предел терпения, если только сама природа не позаботится о нем и он не сойдет с ума.

Итак, Пульхоф инстинктивно избрал правильную линию поведения, стремясь спасти себя и своих товарищей. Немцев удовлетворяла точность деталей, и они не сомневались, что Пульхоф рассказал им все, что знал. Офицер, допрашивавший Пульхофа, наверняка с гордостью подписал свое донесение майору Фельдману. И, конечно, тот факт, что Пульхофу удалось удержать в тайне от немцев имена и адреса помощников по агентурной сети и все свои связи, на сто процентов доказывал его невиновность. Пульхоф мог выдать своих товарищей и таким образом избавить себя от риска подвергнуться пыткам. Однако он выбрал другой путь, опасный и смелый, и успешно прошел его. И хотя первое знакомство с показаниями Пульхофа заставило меня видеть в нам предателя, подписавшего свой смертный приговор, в конце концов эти же самые показания явились лучшим доказательством его невиновности. Такова история Антона Пульхофа, известного своим друзьям из управления стратегических служб под кличкой Бобби.

У этого худощавого человека, полуевропейца — полумалайца, был светлый и острый ум. Пульхоф организовал побеги с оккупированной врагом территории и попал под подозрение, затем стал секретным агентом и снова попал под подозрение. Однако в конце концов он оказался истинным патриотом.

Долгое время я не знал, кто он: «друг или враг?» И наконец я увидел в нем друга, искреннего друга Англии и Голландии. Где он сейчас, я не знаю. Но я убежден, что он один из не воспетых в песнях героев, которые сыграли выдающуюся роль в войне и которые рисковали жизнью ради счастья своей родины, не ища ни славы, ни денег. Нет патриотизма благороднее этого.

Предатели были всегда. Это такая же непреложная истина, как и то, что проституция — первая древнейшая профессия. Достаточно вспомнить библейскую блудницу Раав, которая после долгой и потрясающей ночи с лазутчиками открыла ворота в родной город врагам-иудеям.

Со времен «Священного писания» изменилось немногое. Точно так же, как семиты восхищаются героизмом Раав, западный мир рукоплещет бывшим советским (и российским) гражданам, изменившим своей стране.

Ничего удивительного в этом нет. Вопрос лишь в одном: что послужило причиной вероломства. Особый восторг вызывает у зарубежного обывателя так называемые «борцы с тоталитаризмом». Впервые этот термин, «оправдывающий» измену, был применен к полковнику ГРУ Олегу Пеньковскому, ставшему главным информатором США и Великобритании во время Ка-рибского кризиса. Лозунг Пеньковского «сражаться с коммунизмом подручными способами» подхватили сотрудники внешней разведки КГБ Станислав Левченко (бежал из Токио в Америку в 1979 году, ныне работает в газете «Новое русское слово») и Олег Гордиев-ский, работавший на англичан добрый десяток лет. Последний довел этот образ — «измена во имя западной демократии» — до совершенства, написав несколько книг и сотни статей.

В действительности же большинство «кротов» (как стали называть их с легкой руки писателя Джона Ле Карре) перешли на сторону врага по куда более прозаической причине: стали жертвами шантажа или собственной алчности.

Скажем, сотрудник вашингтонской резидентуры КГБ Сергей Моторин попался на банальнейшей торговой операции — он обменял ящик водки из посольского магазина на музыкальный центр у торговца, агента ФБР. Фотографии обмена были своевременно продемонстрированы Моторину, и майор начал работать на ФБР (впоследствии расстрелян).

Полковник ГРУ Александр Филатов, майор КГБ Борис Южин, сотрудник Института США и Канады Владимир Поташов угодили в американские сети и совсем уж в пикантной ситуации — их «взяли» на женщинах.

Но даже если поверить в идиллические рассказы о «борьбе с коммунизмом», необходимо признать: после 1991 года никаких идейных причин предавать у «кротов» не осталось. Какие, к черту, идеи, если сам президент Ельцин оказался таким крутым антикоммунистом, что бедному старику Рейгану на его фоне остается только надеть комсомольский значок. А всемогущий и зловещий КГБ и в родной стране не пинает только ленивый.

«Кроты» 90-х не делают политических заявлений, ибо причины измены кроются теперь совсем в другом.

В чем? Попробуем разобраться, проследив судьбы некоторых из «новых русских душепродавцев».

В марте 1994 года в российских изданиях промелькнула информация: органами контрразведки арестован гражданин, обвиняющийся в работе на немецкую спецслужбу БНД. Ни фамилии шпиона, никаких других «установочных данных». Впрочем, у германской разведки сомнений относительно личности арестованного быть не могло. В Бонне слишком хорошо знали своего агента Бэра (в переводе — «Медведь»), майора ФСБ Владимира Лаврентьева.

То, что задержанный и Бэр одно и то же лицо, стало окончательно ясно в августе 1995-го, когда Главная военная прокуратура официально заявила, что дело по обвинению гр-на РФ Лаврентьева Владимира Александровича по статье 64, пункт «а» Уголовного кодекса РФ (измена Родине) передано в Военную коллегию Верховного Суда.

Владимир Лаврентьев начал свою службу в органах КГБ в 70-е. С отличием окончив Высшее училище КГБ (ныне — Академия ФСБ), он попал в структуру военной разведки. Судьба бросила Лаврентьева в Группу советских войск в Германии (ГСВГ), в один из многочисленных особых отделов.

Видимо, нет нужды объяснять читателям, прошедшим армию, кто такие особисты. Особисты же за рубежом отличаются от отечественных коллег разве что повышенной бдительностью и зарплатой в валюте.

Вернувшись на Родину, Лаврентьев продолжал работать по специальности в Третьем управлении КГБ СССР (теперь Управление военной контрразведки ФСБ РФ), а в 1988-м вновь отправился в уже знакомые места, в гэдээровский городок Эберсвальд.

По официальной чекистской версии, первый вербовочный подход к Лаврентьеву был сделан в начале 1991 года, когда Германия уже объединилась и местная спецслужба БНД чувствовала себя на Восточных землях вполне комфортно. Проанализировав ситуацию, немцы поняли, что слабое место контрразведчика — деньги, офицерского жалования на все расходы явно не хватало.