Чтение онлайн

Один из высших чиновников, стоявший у подножия трона, ударил серебряным жезлом в мраморный пол. Зал стих.

— Новый Город приветствует посланника Двенадцати Городов Севера, — гулко произнес чиновник. Сенемут, стоя на полшага позади Ларса, мгновенно и почти беззвучно переводил каждое слово. — Совет Ста Четырех и великий царь Магон готовы тебя выслушать. Говори.

Ларс сделал шаг вперед и поклонился. Не слишком низко, чтобы не показаться раболепным, но с безупречным достоинством аристократа, отдающего дань уважения равным. Затем он заговорил. Голос полководца, привыкший перекрывать шум битвы, легко заполнил огромный зал. Он изложил свой план: Корсика, зажатая в клещи двух великих флотов. Изгнание греков. Справедливый дележ трофеев, рабов и древесины. И, главное, — надежный, мирный северный фланг для карфагенской Сардинии. Сенемут переводил виртуозно, облекая суровые военные термины этруска в гладкую, убедительную пунийскую речь.

Когда Ларс закончил, он подал короткий знак рукой. В зал вошли несколько его рабов, согнувшись под тяжестью кедровых сундуков. Ларс потратил на их содержимое почти все остатки серебра, полученного от Бостара. Он прекрасно понимал, что пытаться удивить богатейший город мира золотом или тканями — глупо. Поэтому на рынках Сардинии он искал экзотику.

Сундуки были открыты. Из первого рабы извлекли и разложили на мраморе великолепные, густые меха: шкуры белоснежных северных медведей и серебристых песцов, добытые дикими племенами за Альпами и перекупленные этрусскими купцами. В Карфагене, не знавшем снега, такой мех был мифической редкостью. Из второго сундука достали глыбы балтийского янтаря — «слез солнца» — некоторые из которых были размером с человеческий кулак и хранили в себе застывших навечно древних насекомых. Из третьего извлекли тяжелые железные мечи работы кельтских кузнецов: их клинки, выкованные из метеоритного «звездного металла», покрывал причудливый, текучий узор.

Тишина в зале стала осязаемой. Оценивающие взгляды купцов вспыхнули неподдельным, жадным интересом. Экзотика сработала.

Только тогда царь Карфагена впервые подался вперед. Магон Старший не стал разглядывать дары. Его кремневые глаза буравили Ларса. Когда он заговорил, его голос был негромким, но заполнил каждый уголок базилики:

— Мы выслушали тебя, этруск. Твои слова имеют вес, как и твоя сталь. Новый Город взвесит твое предложение на весах своей выгоды. В свое время мы примем решение и сообщим тебе нашу волю.

Сенемут поспешно перевел слова царя. Ларс прекрасно понял неписаные правила дипломатии — аудиенция была окончена. Он снова учтиво поклонился, развернулся и, не оглядываясь, покинул зал заседаний.

Оказавшись на залитой солнцем площади, этруск глубоко вдохнул горячий воздух. Что ж, его выслушали. Его не подняли на смех и не выгнали взашей. Он забросил крючок с очень вкусной наживкой прямо в пасть левиафану. Это был еще один маленький шаг, еще один скромный успех, но это был успех, дававший надежду на великую партию.

Солнце над Карфагеном садилось, окрашивая воды залива в цвет густого, неразбавленного вина. Ларс Апунас вернулся во внутренний двор гостиницы, чувствуя тяжелую, сосущую усталость. Выступление перед Советом вытянуло из него больше сил, чем дневной переход в полном вооружении. Он только успел расшнуровать поножи и приказать рабу принести холодной воды, как у ворот возникла знакомая фигура, закутанная в темный плащ.

Посланница от Гимильки.

Ларс замер, и внутри него поднялась глухая волна раздражения. Его гордость аристократа бунтовалась. Он хотел отослать девчонку прочь, сказать, что главнокомандующий армиями Этрурии — не комнатная собачка, прибегающая по первому щелчку пальцев скучающей вдовы. Но, едва открыв рот для отказа, он с горечью захлопнул его. Политика — это грязь, в которой нужно уметь пачкаться с улыбкой. Он не мог отказать старшей сестре Аришат, точно так же, как не мог в свое время отказаться от чернокожей рабыни, подложенной ему в постель Бостаром. Оскорбить Гимильку отказом сейчас, когда его судьба решалась в кулуарах Совета Ста Четырех, означало собственными руками разрушить все, чего он добился.

Он молча затянул ремни кирасы, набросил плащ и вышел за ворота, покорно забираясь в ожидавший его закрытый паланкин. Девушка-рабыня устроилась на скамье напротив. В полумраке носилок Ларс внимательно изучал ее лицо. Этруска. Кровь от крови его народа, проданная на чужбину. На кончике языка вертелись десятки вопросов: из какого она полиса, кто был ее отцом, как она попала в цепи к финикийским работорговцам? Но Ларс стиснул челюсти и промолчал. Карфаген — это город, где у стен есть уши, а у теней — кинжалы. Проявить слабость, показать привязанность или сентиментальный интерес к судьбе рабыни было слишком рискованно. Он не имел права на сочувствие. Не сейчас.

Паланкин снова доставил его на виллу Гимильки. Но в пиршественном зале, куда его провели слуги, вдова была не одна. И на этот раз ее гость разительно отличался от того напомаженного хлыща, которого Ларс встретил здесь в прошлый раз.

Мужчина, сидевший на подушках, был горозда старше Ларса — около сорока лет. Его тело представляло собой литой кусок мышц и сухожилий, не испорченный столичной роскошью. На его лице, задубленном ветрами, белел шрам, уходящий под коротко стриженную жесткую бороду, а взгляд был тяжелым, прямым и безжалостным. Ларс мгновенно напряг память: да, он видел этого человека сегодня днем в базилике. Он был одним из тех немногих членов Совета Ста Четырех, кто смотрел на этруска не с жадностью купца, а с ледяной оценкой воина.

— Рав-маханот Закарбаал, — представился гость, произнеся свой военный титул — командующий армией.

Он заговорил на жестком, отрывистом греческом. По специфическому выговору Ларс сразу понял: этот пуниец годами резал глотки эллинам на кровавых берегах Сицилии. Настоящий боевой генерал, а не паркетный интриган.

Гимилька, облаченная в закрытое темно-красное платье, плавно поднялась.

— Я оставлю вас ненадолго, — промурлыкала она, бросив на Ларса нечитаемый взгляд, и бесшумно выскользнула из зала, оставив мужчин наедине.

Как только за ней закрылась дверь, атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Исчезла дворцовая томность, уступив место тяжелому духу военного шатра.

Закарбаал не стал предлагать гостю вина. Он уперся локтями в колени и посмотрел этруску прямо в глаза.

— Болтать перед стариками из Совета о дележе шкур убитых медведей — это одно, северянин, — грубо начал карфагенянин. — А держать строй под градом стрел — совсем другое. Я слышал, ты пустил кровь кельтам на реке Падус. Это славная резня. Но с кем еще тебе доводилось скрещивать клинки?

Ларс принял этот тон как должное. Он сел напротив и ответил степенно, без хвастовства, с холодным достоинством профессионала:

— Я ломал фаланги кампанских греков, когда они пытались продвинуться на север от Кум. Я жег горные крепости лигуров — этих дикарей, что бьют из засад и растворяются в тумане. Я держал строй против тяжеловооруженной пехоты умбров и вырезал деревни осков, когда те смели грабить наши караваны. Я знаю, как убивать и тех, кто сражается по правилам, и тех, кто правил не знает.