Чтение онлайн

Еду подавали партиями: множество блюд, но все — маленькими порциями. Водитель начал накладывать палочками всякую всячину себе на тарелку — наверно, предчувствовал, что блюда быстро унесут.

— Это черепаха, — сказал Цзян. — Из реки Ли.

— А это запретное, — продолжал он, понизив голос. — Рыба ва-ва — рыбы-дети. Очень редкие. Очень вкусные. Очень трудно ловить. Незаконно.

Рыба была чудесная. Кушанье представляло собой густую похлебку: маленькие белые кусочки рыбы в ароматном соусе. Водитель деловито ворошил рыбу палочками, выискивая самые лакомые ломтики.

Цзян воровато пододвинулся ко мне поближе и прошептал какое-то слово по-китайски:

— Это мунтжак. С гор. С луком. Запретное.

— Что такое мунтжак? — спросил я.

— Вроде кролика, ест фрукты.

Как известно всему миру, мунтжак — это мелкий олень. Мунтжаков можно увидеть на площадках для гольфа под Лондоном. Их стараются прогнать — больно уж прожорливы. Марко Поло обнаружил мунтжаков в царстве Эргунул и написал о них: «Мясо этого зверя очень хорошо на вкус». [51] Отправившись назад в Венецию, он прихватил с собой голову и копыта мунтжака.

Я снял пробу с голубиного мяса, змеиного супа, мунтжака, рыбы, черепашьего мяса. Есть эти кушанья было как-то тягостно — конечно, вкусно, но в Китае так мало диких животных! В этой стране все эти звери, птицы, рептилии и пресмыкающиеся находились на грани вымирания. Кроме того, меня всегда возмущала тяга китайцев к блюдам из редких тварей: медвежьим лапам, оленьим носам и рыбьим губам. Я был взбешен, прочитав в газете, что китайцы истребляют последних тигров на своей территории, чтобы делать какие-то шарлатанские снадобья от импотенции и ревматизма. Но здесь я возмущался сам собой. Такие трапезы — утеха пресыщенных богачей.

— Как вам это нравится? — спросил я Цзяна.

— Мне нравится черепаха с бамбуком, — сказал он. — Мунтжак немного слишком соленый.

— Вы его и раньше пробовали?

— О да.

— А как это нравится водителю? — спросил я, мысленно пытаясь выразить словами вкус змеиного, голубиного и журавлиного мяса. И улыбнулся, вспомнив, что все, кому доводилось есть экзотических животных и птиц, всегда говорят: «Совсем как курятина».

Водитель, не говоря ни слова, монотонно, без передышки уплетал за обе щеки. Его палочки спикировали на черепашье мясо, перебросили кусок в его тарелку и поволокли ко рту. То же самое он проделал с рыбой ва-ва.

— Ему нравится рыба, — сказал Цзян.

Водитель не поднимал глаз. Он ел, как хищник в дикой чаще, — замирал, настороженно вслушиваясь, часто моргая, а затем бросался на еду и одним проворным движением палочек отправлял ее в рот: казалось, вместо рук у него клешни.

После ужина, чувствуя легкую тошноту от всей этой запретной еды, я почувствовал себя индусом, который только что попробовал говядину. Я сказал, что в отель вернусь пешком. Цзян попытался затащить меня в машину, но я воспротивился. Тогда, добродушно похохатывая, чтобы скрыть свою робость, он протянул мне счет. На двести юаней.

Для этих молодых людей то была четырехмесячная зарплата. Бешеные деньги. Цена авиабилета для иностранца по маршруту «Гуйлинь — Пекин». За сто юаней можно было купить лучшую модель велосипеда в Китае — «Летящий голубь Люкс». За двести — провести несколько ночей в отеле «Шератон Грейт Уолл». Купить хороший радиоприемник. На два года снять однокомнатную квартиру в Шанхае. Приобрести старинную серебряную чашу на турфайском базаре.

Я заплатил Цзяну. Мне хотелось добиться от него какой-то реакции. Но он и бровью не повел. Таковы правила хорошего тона. У китайцев заведено с безразличным видом принимать все проявления гостеприимства и доброжелательности. Но я не отступался:

— А как этот ужин понравился водителю? Для него это что-то необычное?

— Вовсе нет, — сказал Цзян. — Он ужинал так раньше, много раз. Ха! Ха!

Его хохот долго мне мерещился — то был один из немногих случаев, когда я слышал в Китае искренний смех.

Он значил: «Обдурить иностранца мы всегда сумеем».

Я был волосатый, носатый бес с каких-то задворок мира, один из тех «wi-guo ren» — чужеземцев, которых китайцы считают распоследней деревенщиной на всем свете. Мы живем в жалких маленьких странах, прилепившихся к дальнему краю Срединного Царства. Места, где мы обитаем, если чем и замечательны, то своей нелепой странностью. Когда-то китайцы думали, будто европейцы привязывают себя веревками друг к другу, чтобы орлы не утащили их в свои гнезда. Одна из наших необычайных стран населена исключительно женщинами — а беременеют они, если уставятся на собственную тень. Носы у нас как у муравьедов. Мы еще волосатее, чем обезьяны. Воняем, точно мертвецы. А еще было занятное племя людей с дырками в груди. Они просовывали в дырку шест и таскали своего собрата с места на место. Почти все эти представления отжили свое, но дали начало пословицам, которые, хоть и внушают китайцам ложные представления о них самих, порой кажутся истинными. Обнаружив, что пословицы не врут, китайцы искренне хохочут.

— Раньше посетители приезжали сюда не видами любоваться, — сказал господин Ли. Верно сказано. Они приезжали как паломники. Первое время приходили в Шаошань пешком, за семьдесят пять миль. Когда же в конце 60-х построили железнодорожную ветку, посетители садились на самый странный в Китае поезд. Ими двигала вера в лозунг «культурной революции» «Солнце восходит в Шаошани» («Taiyang cong shaoahan shengqi»), иносказательно обозначающий, что в этой деревне родился Мао Цзэдун. Одно время китайцы брали себе имя «Шаошань» в честь Мао — во всяком случае, одного Шаошаня Ли я повстречал.

В 60-х поезда на Шаошань [52] отправлялись несколько раз в час. Теперь поезд ходит раз в день: в шесть утра отправляется из Чанша и через три часа прибывает в Шаошань. А назад, из Шаошани, отходят вечером, словно дряхлый состав-«кукушка» на всеми забытой боковой ветке, которую почему-то еще не закрыли за ненадобностью.

На шоссе, ведущем в Шаошань, даже после ввода в строй железной дороги, всегда было людно. Для хунвэйбинов и революционеров пешее паломничество было лучшим способом доказать свою пламенную преданность. Вдобавок долгие прогулки были элементом политической программы Мао — плана «Железные пятки». В период «культурной революции» предполагалось, что всем гражданам Китая надо тренировать ноги, поскольку, когда Безымянный Враг попытается вторгнуться в Китай, вполне вероятна эвакуация городского населения. Мао прививал народу параноидальный страх перед грядущей войной потому-то людей заставляли делать кирпичи, рыть траншеи, строить бункеры и — бомбоубежища. Им также приказывали упражнять ноги и в выходные совершать двадцатипятимильные походы, чтобы их пятки стали «железными» («Я просто ноги стер, и больше ничего», — вспоминал в разговоре со мной Ван). Потому-то паломники четыре дня топали из Чанша в Шаошань, ночуя в крестьянских хижинах и распевая «Алеет восток» или «Солнце восходит в Шаошани». Также они пели отрывки из цитатника Мао, положенные на музыку, — например: «Народы всего мира, сплачивайтесь и громите американских агрессоров и всех их приспешников!» с воодушевляющим рефреном «Чудовища всех родов будут уничтожены». Вот моя любимая песня из цитатника — как мне говорили, она весьма оживляла своим ритмом пешее паломничество в Шаошань:

В поездах тоже распевали эти песни. Вывешивали флаги. Надевали значки с портрето Мао и красные нарукавные повязки. В Шаошань ехали не для развлечения. Благодаря многочисленности и пылкости участников посещение родины Мао можно было бы уподобить хаджу мусульман в Мекку. Например, в 1966 году в Шаошань однажды нагрянула процессия из ста двадцати тысяч китайцев, которые громко пели и совершали «цин-ань», взмахивая цитатниками Мао — «Маленькими красными книжками».

Двадцать лет спустя я приехал в Шаошань на поезде, который вез меня одного. Станция была безлюдна. На необычайно длинной платформе — никого, запасные пути пустовали. И вообще не было видно ни души. На вокзале было чисто, но оттого его пустынность казалась еще ирреальнее. Все очень аккуратно, свежевыкрашено в лазурно-голубой цвет и совершенно покинуто людьми. Ни одной машины на автостоянке, никого у окошечка кассы. На крыше вокзала был укреплен большой портрет Мао. Имелся также транспарант с эпитафией на китайском языке: «Мао Цзэдун был великий марксист, великий пролетарский революционер, великий тактик и теоретик».