Чтение онлайн

Пока я смотрел на эти пустоши с низкими холмами, вдали материализовался город Улан-Батор, а в поле зрения Шоссе с запыленными автобусами и грузовиками. На первый взгляд город показался мне военной базой, и это впечатление так и не развеялось. Всякий многоэтажный жилой дом походил на казарму, всякая автостоянка на автопарк, а любая улица города выглядела так, словно ее спроектировали для парадов. Собственно, среди автомобилей преобладали советские военные машины. Здания были обнесены заборами. Заборы самых важных зданий венчала колючая проволока. Циник сравнил бы этот город с тюрьмой, но тогда монголы показались бы на редкость жизнерадостными узниками — жители были моложавы, хорошо одеты, раскормлены, краснощеки. Они носили перчатки и сапоги; в этих бурых землях они предпочитали яркие цвета — вполне типично выглядел старик в красной шапке, фиолетовом пальто, похожем по фасону на сюртук, и голубых брюках, заправленных в разноцветные сапоги. Поэтому русские — не только военные, но и гражданские, — в Улан-Баторе сразу бросались в глаза. Говоря, что город походил на военную базу, я должен уточнить, что база это была бы не монгольская, а определенно русская. Улан-Батор мало отличался от военных баз, которые я до того повидал в Центральной Азии. Эти большие унылые поселки после Иркутска попадались нам то и дело: казармы, «тарелки» радаров, неприступные заграждения, артиллерийские батареи, свалки отстрелянных гильз, а курганы — наверняка ракетные шахты.

Гостиница с голыми стенами пропахла бараньим жиром. То был запах Улан-Батора, местная атмосфера. Баранина фигурировала бы в меню, если бы меню тут существовало. Ее подавали на завтрак, обед и ужин — сплошная баранина с картошкой. Правда, баранина была хрящеватая, а картошка холодная. Монголы умели готовить еду так, чтобы сделать ее противной или несъедобной. Они умудрялись превратить в помои самое безобидное блюдо, подавая его холодным, или посыпая дикой морковью, или украшая отрубленным ухом козы. Я специально прошелся по продуктовым магазинам — просто смотрел, что есть в наличии. Увидел толстые черные сардельки, чахлую картошку и свеклу, дикую морковь, миски с мелко порезанными листьями капусты, полные тазики желтых козьих ушей, куски баранины с душком и куриные ноги. Самое аппетитное, что я заметил, на поверку оказалось коричневыми брусками хозяйственного мыла без обертки, которые лежали в огромном ящике.

Китай — последняя на нашей планете страна, где фабрики до сих пор делают плевательницы, ночные горшки, швейные машинки с ножным приводом, железные грелки для постели, внутрь которых насыпаются тлеющие угли, молотки с гвоздодерами, перьевые ручки (со стальным кончиком, опускай в чернильницу и пиши), деревянные ярма для буйволов, чугунные плуги, старомодные велосипеды с треугольной рамой, а также паровозы.

В Китае до сих пор изготавливают механические напольные часы с маятником, которые тикают и звонят. Почему это примечательно? Да хотя бы потому, что на закате династии Тан именно китайцы изобрели первые механические часы в мире. Как и многие другие китайские изобретения, оно было забыто; китайцы как-то запамятовали эту идею, и часы пришли в Китай уже из Европы. Китайцы первыми додумались заняться литьем из железа и вскоре изобрели железный плуг. Китайские металлурги первыми начали лить сталь («великое железо»). В IV веке до нашей эры китайцы изобрели арбалет, и еще в 1895 году им пользовались. Они первыми подметили, что все снежинки шестиугольны. Изобрели зонтик, сейсмограф, флуоресцентную краску, прялку, штихмас, фарфор, «волшебный фонарь» и бомбу-вонючку (согласно одному из китайских рецептов, для нее требовалось пятнадцать фунтов человеческого кала, а также мышьяк, аконит и шпанские мушки). В первом веке от Рождества Христова они изобрели водоподъемник — так называемый «цепной насос». И по сей день им пользуются. А первый бумажный змей сделали, за две тысячи лет до его первого полета в Европе. Они изобрели наборную типографскую кассу и в лето 868 от Рождества Христова напечатали первую книгу — священный буддистский трактат «Алмазная сутра». В 11 веке у них уже были печатные станки; есть убедительные доказательства того, что Гутенберг позаимствовал свою технологию у португальцев, которые, в свою очередь, выучились книгопечатанию у китайцев. Китайцы построили первый висячий мост и первый сегментный арочный мост (причем арочный, сооруженный в 610 году, используется по назначению до сих пор). Они изобрели игральные карты, удочку с катушкой и виски.

В 1192 году некий китаец, прыгнув с минарета мечети в Гуанчжоу [37] , опустился на землю на парашюте. Собственно, с парашютами китайцы экспериментировали со 2 века до нашей эры. Император Гао Ян (годы правления — 550–559) проводил испытания «воздушных змеев для перевозки людей» — примитивных дельтапланов на бамбуковом каркасе. Приговоренных к смерти сбрасывали на этих приспособлениях с высокой башни; один пролетел две мили прежде чем совершить жесткую посадку. Китайские мореплаватели первыми в мире начали пользоваться рулем; на Западе обходились кормовыми веслами, пока примерно в 1100 году не переняли руль у тех же китайцев. А то, что китайцы изобрели бумажные деньги, фейерверки и лак, вообще известно каждому школьнику. Вдобавок в Китае первыми додумались оклеивать стены обоями (французские миссионеры привезли идею обоев в Европу из Китая в 15 веке). Китайцы вообще обожали бумагу. При раскопках в Турфане были найдены бумажная шляпа, бумажный пояс и бумажный башмак — все 5 века нашей эры. Туалетную бумагу тоже придумали китайцы. Они изготавливали бумажные шторы и бумажные доспехи (в последнем случае лист многократно складывали так, что ни одной стрелой не пробьешь). В Европе бумагу начали делать лишь в 12 веке, примерно через полтора тысячелетия после ее изобретения в Китае. Китайцы смастерили первые тачки, причем некоторые из лучших моделей Запад так и не позаимствовал. И это далеко не все. Когда профессор Нидхэм закончит работу над монографией «Наука и цивилизация в Китае», она займет двадцать пять томов. [38]

Именно китайцам примерно в 600 году нашей эры впервые — пришла в голову идея паровой машины. А Датунский локомотивный завод — последнее на свете предприятие, где все еще делают паровозы. Да, в Китае производят огромные черные пыхтящие локомотивы. Мало того — производство совершенно не автоматизировано. Все делается вручную, отливается или обрабатывается кувалдами — любая деталь, от громадного котла до малюсенького медного свистка. Паровые локомотивы для своих железных дорог Китай всегда импортировал — первое время из Великобритании, потом из Германии, Японии и России. Датунский завод китайцы построили в конце 50-х с помощью Советского Союза, и в 1959-м первый паровоз выехал за ворота. Теперь девять тысяч рабочих выпускают по три-четыре локомотива в месяц. Как и плевательницы, швейные машинки, стиральные доски, ярма и плуги, эти паровозы делаются на совесть — на века. На данный момент они — основная тягловая сила на китайских железных дорогах, и хотя, согласно официальному плану, к 2000 году паровозы должны быть списаны, Датунский локомотивный не прекратит работу. Китайскими локомотивами пользуются сентиментальные любители паровой тяги во всем мире, а в некоторых странах — например, Таиланде и Пакистане — датунские паровозы и сегодня возят большинство составов. Правда, ничего китайского в этих локомотивах нет. Это те же одышливые паровозы, за маневрами которых я наблюдал в Медфорде, штат Массачусетс, в 1948 году: торчал у железной дороги и мечтал оказаться на месте машиниста…

Я обнаружил, что в Пекине уйма общественных бань — примерно три десятка, и все субсидируются государством. В Китае посещение бани — один из самых дешевых способов провести досуг в публичном месте: билет стоит 60 фыней (15 центов), причем мыло, полотенце и пользование лежаком включены в цену. Оставаться там можно хоть весь день — мыться в общем бассейне, от которого валит пар, и просто отдыхать.

Бани, на которые я набрел, назывались Син Хуа Юань и работали с полдевятого утра до восьми вечера. Среди посетителей много приезжих, которые отправляются помыться после долгой дороги, едва прибыв в Пекин, — им хочется предстать перед друзьями и родственниками в презентабельном виде, но они не настолько бесцеремонны, чтобы напрашиваться в чужую ванную.

Лежаки стояли в маленьких каморках. Мужчины, закутавшись в полотенца, отдыхали или похаживали туда-сюда, беседуя между собой. Это напоминало римские бани — дружелюбная атмосфера, порозовевшие, чуть ли не сварившиеся в кипятке китайцы плещутся в воде, приветливо покрикивая друг на друга. Заплатив вдвое больше, можно было получить отдельный кабинет.

Я говорил себе, что эти бани — словно бы осколок Древнего Рима или викторианской эпохи (женская баня размещалась по соседству), что они очень удобны для путешественников и тех, кто живет в домах без удобств, отметил, что они похожи на клуб и в них чувствуешь себя среди родни, — но один китаец, гомосексуалист, открыл мне глаза на правду.

— Большинство ходит туда, чтобы помыться, — сказал он. — Но это также подходящее место, если вы хотите познакомиться с парнем и заняться с ним некоторыми вещами.

— Какими же?

Мой собеседник невозмутимо пояснил:

— Однажды, когда я был в Син Хуа Юань, я увидел в отдельном кабинете двух мужчин. Один держал член другого во рту. Такими вещами.

Шанхай — старый бурый город у реки, чем-то смахивающий на Бруклин, и китайцы — в толпе они находят умиротворение — любят его за толчею, за то, что вся жизнь протекает прямо на улице. Шанхай ассоциируется с городскими пижонами и развитым чувством стиля. Большинство успешных китайских модельеров работает именно в Шанхае, и если вы произнесете «Yifu Sheng Luolang», шанхайцы поймут, что вы назвали имя Ива Сен-Лорана. Когда я приехал в этот город, улицы прочесывала редакторша из «Эль», собирая материал для статьи о Китае под названием «Модная революция в стране культурной революции». По словам ее сопровождающего-китайца — я с ним потом познакомился — эта француженка очень высоко оценила умение шанхайских женщин элегантно одеться. Она окликала их, фотографировала и спрашивала, где они покупают одежду. Большинство отвечало: «На Свободном Рынке в переулках» или «Шью сама дома, по картинкам в западных журналах». Даже в дни «культурной революции» фабричные работницы приходили на работу в ярких кофтах и кружевных блузках, скрытых под мешковатыми синими робами; перед началом рабочего дня было принято встречаться в женской уборной и сравнивать наряды.

Поскольку Шанхай — город космополитичный, повидавший больше иностранцев — как захватчиков, так и дружелюбных визитеров — чем любой другой китайский город, это оплот многоязычия. Он одновременно самый догматичный в политическом смысле («Боритесь с почитанием книг», «Политическая работа — живая кровь всей экономической работы» — это цитаты из Мао) и самый буржуазный. Перемены в Китае всегда начинаются с Шанхая, а если Китай раздирает конфликт, то в Шанхае он проявляется наиболее яростно и шумно. В Шанхае чувствуешь себя живым на двести процентов, и даже я при всей моей ненависти к мегаполисам способен ощутить особый шанхайский дух и оценить по достоинству его атмосферу. Шанхай не туп (не в пример Кантону [39] , зато он резок, а в жаркий сезон также отличается духотой и шумом: от толп и вони в нем некуда деваться.

Шум показался мне самой характерной чертой Шанхая — это был уже известный мне круглосуточный рев мегаполиса, который служит саундтреком для жизни Нью-Йорка (клаксоны, сирены, мусоровозы, орущие люди, предсмертные хрипы). Пекин тянулся к небу, обещая вскоре превратиться в скопище высоких зданий, но Шанхай, построенный на глине, рос вбок, выплескиваясь на болота провинции Чжэцзян [40] . С утра до ночи копёры забивали стальные сваи в эту зыбкую почву. Один копёр работал прямо у меня под окном. Его беспощадный, деспотичный голос задавал ритм моего существования. Zhong-guo! Zhong-guo! Он диктовал мне, как дышать, как ходить, как есть: я переставлял ноги и подносил к губам ложку в темпе «Zhong-guo! Zhong-guo!». Копёр оркестровал и мою речь, заставлял писать дневник рывками; чистя зубы, я ловил себя на том, что вожу зубной щеткой в ритме копёра: удар и отголосок вполовину тише — «Zhong-guo!» В семь утра он начинал работать, а в восемь вечера все еще долбил. В Шанхае от этого звука было никуда не сбежать: почти в каждом квартале звенел об наковальню свой собственный молот: «Zhong-guo!»