Чтение онлайн

– В. В., вы сгорите!

Приходилось хватать его за сюртучок, за что попало, тащить из огня…

– Безумно люблю камин! – отзывался он, подаваясь назад, с удивлением, что его тащат оттуда".

В отношении еды он не был столь эгоистичным: "Сегодня сыт: а знаете, милого творожку я съел чуть, – не более раз 4-х за зиму. Хотя покупал, но – детям и жене. Они так жадно накидывались и поспешно съедали, что жаль было спросить: "Дайте и мне". А – ужасно хотелось".

Погубила Розанова как раз страсть к теплу. В ледяной ноябрьский день 1918 года он отправился погреться в баню. На обратном пути голова закружилось, Василий Васильевич без сознания упал в сугроб, начал в нем замерзать. Случайные прохожие каким-то чудом его опознали, отнесли домой.

Приключение окончилось параличом всей левой части тела. Розанов лежал, укрытый горой теплого тряпья, тихонечко покуривал, иной раз приговаривал:

– Сметанки хочется. Каждому человеку в жизни хочется сметанки.

Его дочь вспоминала: "Последние дни я, 18-летняя, легко переносила его на руках, как малого ребенка. Он был тих, кроток".

Розанов скончался 23 января 1919 года. С исповедью, причастием, соборованием. Похоронен он был здесь же, в Сергиевом Посаде, в Черниговском скиту.

Жил здесь и Павел Александрович Флоренский. Он писал о своем обиталище: "Дом сейчас одно из необходимых условий достойного существования, не как имущество, а как психологическая почва для работы научной и для воспитания детей".

А работалось ему здесь вдохновенно: "Выйдешь безлунной ночью в сад. Потянутся в душу щупальца деревьев: трогают лицо, нет преград ничему, во все поры существа всасывается тайна мира. Мягкая, почти липкая тьма мажется по телу, по рукам, по лицу, по глазам и огустевает, словно осаждается на тебе, и ты – уж почти не ты, мир – почти не мир, но все – ты, и ты – все… В корнях бытия – единство, на вершинах – разъединение. Это единство особенно чувствуется, когда идешь по сельской дороге безлунною-беззвездную летнею ночью. Движешься – прорезываешь густую смолу, а расширившиеся, вросшие друг в друга вещи так и мажут по щекам, по лбу. Первооснова сущего открыла недра свои, и не знаешь, к чему нужна личность".

Одна из достопримечательностей Сергиева Посада – Художественно-педагогический музей игрушки. Это один из старейших музеев России. Дата его рождения – 1918 год. Музей начал свое существование как частная коллекция, принадлежавшая Николаю Дмитриевичу Бартраму. Это был увлеченнейший собиратель игрушки – в первую очередь, кустарной, а не сделанной фабричным способом. Собирателя в первую очередь интересовали мастера из Богородского и Сергиева Посада.

Не удивительно – ведь здешняя игрушка издавна славилась на всю Россию. Путеводитель по лавре писал: "Некоторые из кустарей вместе с приготовлением от руки резных деревянных игрушек, приготовляют и деревянные ложки, которые, по словам преданья, послужили основанием игрушечного промысла в Посаде. Большинство же кустарей занимается изделием бумажных игрушек и бумажных масок".

Восхвалял этот промысел и писатель Михаил Осоргин: "Раскрашенные куклы монахов и монахинь ходко шли на ярмарках, и купец Храпунов выделывал их на своем кустарном заводе в Богородском уезде Московской губернии, а также заказывал кустарям-одиночкам, которых было много в игрушечном районе близ Сергиева Посада. Делали монахов деревянных с раскраской, делали и глиняных, внутри полых, с горлышком в клобуке – как бы фляга для разных напитков".

Кроме того, здесь было несколько работ самого Николая Дмитриевича.

Дальнейшая история музея в большой степени типична. Она пополнялась уже не на деньги создателя, а силами государства. При этом одним из вернейших источников были экспроприированные коллекции менее угодных новой власти собирателей. В 1924 году под музей отвели большой дворец в центре Москвы (ныне в нем расположен музей А. С. Пушкина). А перед войной власти вдруг изменили отношение к этому непонятному с точки зрения идеологии учреждению культуры, и Музей игрушки был "сослан" в Загорск.

Происхождение города Александрова полностью криминальное. До 1564 года это была всего лишь заурядная великокняжеская слобода, каких в тогдашнем государстве – море разливанное. Но в один прекрасный день царь Иван Грозный отдает распоряжение о смене места дислокации. Царский двор переезжает сюда из Кремля. Переезжает капитально – прихватив всю казну, важную государеву документацию, практически весь царский гардероб, немало дорогой церковной утвари из храмов города Москвы. Одно только конное войско, переехавшее в Александровскую слободу, насчитывало 40 000 бойцов и размещалось на 4 000 санях. Александровская слобода становится, по сути, столицей государства. Именно здесь принимают иностранных послов, которые приходят от увиденного в легкое недоумение. Один из них, датчанин Яков Ульфельдт, в частности, писал о русском государе: "Да и князь их отличался таким гордым и надменным нравом, что без конца поднимал брови, выпячивал грудь, раздуваясь всем телом, когда выслушивал свои титулы… В руке он держал золотое яблоко величиной с детскую головку, оно все было отделано драгоценными камнями".

Под яблоком, ясное дело, подразумевалась держава.

К этому моменту разум государя пришел в бедственное состояние. Он оборудовал своего рода шутовской монастырь. Сам объявил себя игуменом, а приближенных – иноками. Вставала братия чуть свет, утро проводила в молитвах, затем трапеза с большим количеством вина, затем опять молитвы, затем снова трапеза. И так до самого позднего вечера – пьяные оргии и прочие, отнюдь не красящие самозваного игумена поступки.

Здесь же зародилась знаменитая опричнина – личное войско царя и самая криминальная из всех российских государственных силовых структур. Вся Россия разделилась на две части – опричнину и земщину. Опричников заставили принять присягу – вовсе не общаться с "земскими". Им выдали знаки отличия – по метле и по собачьей голове. Первое – чтобы выметать крамолу, второе – чтоб ее же выгрызать.

Избранные дворяне, призванные стать царскими телохранителями сделались разбойниками. Они без труда находили крамолу (чаще всего – в зажиточных домах), "виновников" казнили, а имущество делили между собой. Для развлечения иной раз собирались в ватаги и отнимали товар у купцов на дорогах – покровительство Ивана обещало безнаказанность.

Главным же "подвигом" опричнины был новгородский погром 1570 года. Царю донесли, что в городе готовится восстание. Тот, конечно, поверил и выехал с войском – карать.

Шесть недель продолжался погром. Царские отряды ездили по улицам, хватали всех, кого ни попадя и сразу же казнили. Обливали, например, горючей смесью и поджигали. Или привязывали к быстро бегущим саням. Сбрасывали в ледяную воду. Сажали на кол.

Опричник, иностранец Генрих Штаден, вспоминал об одном из "визитов": "Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей."

Отправился Генрих в поход с одной лошадью, а вернулся без малого с полусотней, из них двадцать две везли сани с добром. За все за это царь Иван благодарил опричника и дал ему почетный титул.

Впрочем, больше всего истязаний, пыток и расправ происходило прямо в городе. Одна из наиболее изысканных – "обшить медведно". Жертву помещали в шкуру только что убитого животного, и выпускали свару псов, натасканных именно на медведя.

Здесь же, в александровском пруду царь Иван Грозный утопил свою супругу, пятую по счету, Марию Долгорукую. Правда, не самостоятельно – с помощью верного Малюты Скуратова. Было тут совершено еще одно известное убийство – в 1581 году царь, посохом в висок убил своего сына. И сразу же раскаялся в содеянном. Труп погрузили на подобие катафалка, впрягли лошадь, повезли в Москву. Иван Грозный пошел следом, на своих двоих. И больше не вернулся в Город.