Чтение онлайн

СЛАВНЫЙ СТРОИТЕЛЬ МАНСАР И ГЕНИЙ ФРАНЦУЗСКИХ САДОВ ЛЕ НОТР

Самый город Мезон-Лаффит ласкает глаз перспективой зеленых улиц, рядами тополей, эвкалиптов, каштанов, прекрасными аллеями, виллами на авеню Эгле, на авеню Генерала Леклера и на парковых аллеях, дышит близостью большого леса. К тому же, на счастье, тут все же не фабрики построили при банкире Лаффите, а кокетливые виллы-дворцы, да и парк уцелел хоть отчасти. А жили тут всякие парижские знаменитости вроде Роже Мартен дю Тара или здешнего уроженца Жана Кокто. Счастливцы рассказывали мне, что им попадалась здесь навстречу (иным даже дважды) вдова Владимира Высоцкого, актриса Марина Влади. Людям более скромного достатка тоже может посчастливиться пожить в Мезон-Лаффите (конечно, в чрезвычайных обстоятельствах – не было бы счастья, да несчастье помогло). Я жил здесь целый месяц после сердечного приступа в доме для выздоравливающих с театральным названием «Павильон Тальма». Дом принадлежал «мютюэлю» (нечто вроде кассы взаимопомощи) работников просвещения (куда моя заботливая жена, предвидя худшее, много лет вносила скромную мзду, так что я жил в нем совершенно бесплатно). Дому был нарезан кусок старинного парка (с ланновскими тополями), и все в нем напоминало мне былые Дома творчества писателей. Но, конечно, это был улучшенный вариант дома творчества, с высочайшего уровня медицинским обслуживанием. Может, так выглядели когда-то (или будут выглядеть со временем) кремлевские больницы. Но в Мезон-Лаффите не было, конечно, ни «полов паркетных», ни «врачей анкетных». Ни сурово-добродушная начальница доктор Кабанис, ни медсестрички родом с берегов Северной Африки и всех островов Атлантики и Тихого океана не производили впечатления «упакованной» публики (хотя оклад здешней медсестры и превышает раз в 110 мою московскую пенсию). Больные тоже были здесь не из высших слоев общества (по большей части – шкрабы), и при встрече в парке они любезно сообщали мне, какая нынче погода. Сразу за воротами нашего «павильона» начинались знаменитые скаковые дорожки Мезон-Лаффита. С самого 1874 года на здешнем скаковом поле и ипподроме проводятся скачки. Французское правительство издавна поощряло коневодство, и тихий Мезон заполняли в дни состязаний толпы любителей, а в 1878 году среди прочих призов разыгрывался также Москворецкий приз («де Москова»). На трибунах ипподрома рассказывали романтические истории. О баснословных выигрышах. Или о блестящей лошаднице и наезднице, уроженке Мезон-Лаффита мадемуазель Эмили Луассе. Поклонник лошадей и женщин принц де Хатцфельд предложил ей свою руку, сердце и место рядом с собой на своем скромном троне. Ей предстояло покинуть манеж, портниха уже шила ей подвенечное платье, но как раз в эти весенние дни, точнее, 13 апреля 1882 года, блистательная Эмили решила в последний раз отправиться на манеж для объездки новой лошади. А лошадь вдруг встала на дыбы и повалилась на прелестную лошадницу, вспоров ей при этом живот ленчиком седла. Бедная Эмили умерла два дня спустя. Рассказывают, что в предсмертном бреду она напевала «Гвардейский вальс», которым оркестр обычно встречал ее выезд на манеж…

Ныне на шестидесяти километрах обустроенных скаковых дорожек проходят здесь обучение и тренировки до двух тысяч чистокровных скаковых лошадей. Современные трибуны здешнего ипподрома без труда размещают три с половиной тысячи «лошадников». И что еще отрадней для города скачек, полторы тысячи жителей обеспечены здесь работой при лошадях – в качестве жокеев, ветеринаров, кузнецов, тренеров…

Впрочем, даже если вы равнодушны к бегам и лошадям, он, как вы, наверно, поняли, стоит недолгой нашей поездки, этот старинный зеленый Мезон-сюр-Сен, совершенно напрасно, на мой взгляд, переименованный в Мезон-Лаффит.

В сравнительно недавно возникшей Республике Италии чуть не каждые полчаса автомобильной езды по местной дороге (а то и чаще) можешь отметить, что ты въехал в иную (в недавнем прошлом совершенно иную, отдельную) страну. Только что говорили по-милански и вот уже отрывисто талдычат по-бергамасски, а то и по-кремасски, а уж когда заговорят по-фриулански, пиши пропало, ничего не понятно… А где же говорят по-итальянски? Да где-нибудь в Тоскане. То есть понимают по-итальянски и в Романо-Ломбардо, но уж говорят-то там по-своему. Италия как страна все еще находится в процессе формирования (вовсе не исключающего эпизодов нового распада), и северный итальянец больше похож на любого ближнего соседа (хотя бы и на австрияка или француза), чем на лихого сицилийца и калабрийца. С Францией чуток попроще (хотя иной раз тоже не поймешь, на каком языке к тебе обращаются): Франция сложилась давно, на много-много столетий раньше, чем Италия. Однако и во Франции можешь иногда ощутить, что въехал в другое графство, герцогство, в иное некогда царство-государство. И названия старых стран здесь хранят бережно, поминают их на ресторанных вывесках, во всех исторических, географических и краеведческих книжках. А было этих стран, составивших позднее страну Францию, добрых три сотни. Одной из них и был Вексен (Vexin).

У нас речь пойдет о Французском Вексене, потому что есть ведь еще и Нормандский Вексен. В 911 году по договору, заключенному в Сен-Клер-сюр-Эпт между нормандцами и французами, огромную эту страну эпохи Карла Великого – Вексен – поделили на две. Нормандская часть сильно выдается за рамки Французского Острова, так что о ней речи у нас не будет, но ведь и Французский Вексен по здешним масштабам не мал – сорок километров цветущих долин и известковых плато с запада на восток и тридцать с севера на юг.

Человеку, который мчится по автостраде, плато здешнее (высотой до 140 метров) может показаться однообразным, но мы, неторопливые путники, откроем для себя здесь прелестные речные долины Вионя и Сосерона, впадины Виньи и Шармона, и долину Обет, и холмы у северной и у южной оконечности района, и чудесный Рош-Гийон… А главное, убедимся, что уцелел Французский Вексен от нашествия цивилизации (не пощадившей берега Сены и Уазы), сохранил и памятники старины, и раскопки доисторических времен, сохранил во множестве памятники готического искусства (в которых заметна рука здешних гениальных архитекторов вроде Лемерсье и Грапена). Варварская Французская революция сюда почти и не добралась, железная дорога тоже. Уцелело здесь 120 церквей и 80 замков, так что поистине попадаем мы в край замков, настоящих, служивших не устройству балов, а жестоким целям обороны. Народишко местный, конечно, поразбежался, туда, где жалованья платят больше, булочные и мясные лавки в деревнях закрылись, но жилые дома уцелели, купили их дачники, да и приезжему человеку есть здесь на что поглядеть, на этих задворках Французского Острова, на былой границе с Нормандией и заклятыми друзьями англичанами…

Хотя и далекая провинция Французского Острова этот Вексен, а все же и у любой провинции есть столица. Так что начинать надо со столицы, со славного города Понтуаза.

Район Парази Саннуа · Кормей-ан-Паризи • Мопассановская Сена • Конфлан • Святая покровительница водоплавающих • Аббатство Сен-Мартен • Трагедия Нельской башни

Добираясь из Парижа в стольный город Понтуаз, жаль было бы не сделать хоть две-три остановки, двигаясь на северо-запад по госдороге № 14: скажем, в Саннуа, в Кормей-ан-Паризи, в Ла-Фрет-сюр-Сен…

Переехав на этом пути Сену, мы попадаем в район, который традиционно называют Паризи (то есть в страну паризиев). На самом деле галльское племя паризиев (подарившее имя французской столице) занимало территорию большую, чем этот уголок между берегом Сены и Кормейским холмом, оно занимало всю «страну Францию», но традиция приклеила его имя к этому уголку.

Главная достопримечательность городка Саннуа (Sannois), первого городка на нашем пути, – деревянная ветряная мельница XVII века на холме Монруйе. Достопримечательностью считают и устроенную здесь в XIX веке типичную для тех лет танцульку – «генгет». Что касается здешней церкви, по-строенной в 30-е годы XX века на месте старинной (XVI века) церкви, то в ней сохранилась надгробная плита с надписью – «Сирано де Бержерак»…

Вскоре после Саннуа на холме Кормей откроется старинный городок Кормей-ан-Паризи (Cormeilles-en-Parisis). Узкая извилистая улица Габриэль-Пери карабкается вверх (зачастую по крытым пассажам) к церкви, следы которой восходят к XI и XII векам. В церкви Святого Мартена сохранилось редкостное подземелье с арочным покрытием, сооруженное в 1140–1145 годах. Целы в этой церкви и хоры XIII века, и замечательные капители XV века.

Городок чтит память своих великих земляков – усовершенствовавшего очки оптика Агале, а также изобретателя фотографии Дагерра. А в середине XVII века в городке жил королевский медик Патен.

В этом тихом провинциальном городке сохранился старинный оборонительный форт, к которому ведут тенистые дорожки парка, есть тут и скаковой клуб, есть старческие дома… Среди прочих богоугодных заведений был когда-то в городке Кормей-ан-Паризи и Русский старческий дом Земгора. Многие из его постояльцев давно упокоились на здешнем кладбище. Кому ж, как не нам, навестить их забытые могилки?

В кормейском старческом доме доживал последние восемь лет жизни график, живописец, кавалерист-гусар, историк и коллекционер Николай Зарецкий. Родился он в Тамбовской губернии, окончил в Твери кавалерийское юнкерское училище, служил в драгунском (позднее переименованном в гусарский) полку, был начальником штаба у генерала фон Ранненкампфа. Еще служа в армии, участвовал в художественных выставках, писал пейзажи, рисовал для «Весов» и «Золотого руна», выпускал альбомы с акварелями на военные темы. Выйдя в отставку тридцати четырех лет от роду, серьезно занялся живописью и рисунком, пошел учиться, но тут – война, потом эвакуация. В 1920 году он уже был председателем Союза русских художников в Берлине, иллюстрировал книги, писал статьи о живописи. В Праге организовал две русские литературно-художественные выставки, оформлял балетные спектакли, был последним (до прихода русских) директором Русского культурно-исторического музея. В 1951 году передал часть своего архива Праге и переехал в старческий дом в Кормее, где тоже не раз проводил выставки русской культуры и выставлял свои работы. Умер 83 лет от роду, оставив архивы и Праге, и Нью-Йорку…

В кормейском доме жил последние девять лет жизни живописец и график Александр Орлов. В первые годы изгнания он жил в Праге, а с 1933 года – в Париже, где продолжал заниматься живописью, много раз выставлялся в парижских галереях, дружил с Сергеем Шаршуном. Умер 80 лет от роду и был похоронен в Кормее.

В том же старческом доме прожил последние годы жизни и живописец-эмигрант Василий Пустошкин. Совсем молодым он воевал у себя на родине против красных, потом в неродной Франции был шахтером, а позднее работал помощником скульптора в Париже. Резал гравюры на дереве, участвовал в выставках, входил в «Шайку Монпарнаса», работал на русской киностудии «Альбатрос», рисовал для рекламы, жил на пособие по безработице, а потом даже сподобился участвовать в какой-то московской выставке. Позднее он продавал на улице миниатюрные гравюры, в 1933 году помогал Н. Глобе устраивать иконостасы в церквах, в войну расписывал платки и шарфы для солдат и даже провел свою выставку в магазине тканей. Потом спрос на ткани упал, и художник стал продавать свои пейзажи на тротуарах Латинского квартала. 73 лет от роду поселился в старческом доме, но иногда еще ездил в Париж продавать свою живопись на парижских улицах… При проверке документов вытаскивал свой особый паспорт – апатридский, нансеновский…

Любителей сладостных пейзажей приглашаю сделать на пути к Понтуазу совсем небольшой крюк и отклониться на несколько километров к западу от дороги. Мы окажемся на высоком берегу Сены, в местечке Фрет-сюр-Сен (La Frettesur-Seine), на склоне цветущего холма, и перед нами откроется панорама леса Сен-Жермен-ан-Лэ. Французские художники и писатели хорошо знали эти места. В доме № 30 на набережной Сены (в местечке Фрет-сюр-Сен) восемь лет прожил художник Альбер Марке. Что до Мопассана, то он, конечно же, и здесь жил, ибо он облазил все берега Сены и писал об этих местах непрестанно. В его рассказах – восторженный гимн здешнему прибрежью и самой матушке Сене: