Чтение онлайн

Конечно, люди, близкие к Фезандри и Мюнценбергу, и в разгар кампании видели ее истоки и прослеживали ниточки, за которые дергали эти стопроцентно подчиненные московскому кукловоду Вилли и Отто. Вот как вспоминал об этом два десятка лет спустя все тот же завсегдатай Ла Фезандри, вполне коминтерновский граф М. Кароли:

«Париж теперь сделался центром антигитлеровской кампании, и мы снова переселились туда. Душой и сердцем кампании, дергавшим за ее веревочки из-за экрана, был Вилли Мюнценберг. Поразительным человеком был этот Вилли, которого прозвали «Красным Херстом» из-за того, что в Берлине ему принадлежали (точнее, он и там так же дергал за веревочки. – Б.Н.) несколько журналов, ежедневных и еженедельных газет с большим тиражом. То, что он возглавлял Западную секцию Коминтерна, этого я не знал. Он стоял также во главе «Международной рабочей помощи», и у него был дар извлекать средства из самых неожиданных мест. Он подыскивал где-то герцогинь и принцесс, а также банкиров и генералов, которые становились пешками у него в руках. По всему миру возникали Комитеты Защиты Жертв Фашизма, возглавляемые вполне респектабельными либералами и знаменитыми борцами за прогресс, которые и не подозревали, что действуют как часть Коминтерна.

Этот крошечный, приземистый человечек с его непослушной копной волос, торчащих над высоким лбом, делавшими его похожим на вдохновенную лошадку-пони, с пылающим взглядом, невразумительным тюрингским акцентом и его энергией, этот Вилли был сыном плотника. Слова «невозможно» для него не существовало, и когда он затевал какой-нибудь из своих обширных проектов, ему нужна была его незамедлительная реализация. Иногда это впутывало его в какую-нибудь историю, но он мгновенно из нее выпутывался, принося за пазухой десяток новых планов, ибо запас их был у него неиссякаем. Если было нужно, он мог пойти на союз с самим дьяволом. Чистоплюи осуждали его цинические методы зарабатывания денег, но партия извлекала из его комбинаций большие выгоды. Он был убежден, что деньги не пахнут, и принимал их из любого источника… Его главной помощницей была его жена Бабета, привлекательная женщина из прусско-юнкерской среды, которая оставила богатого мужа, чтобы делить с Мюнценбергом все перипетии его опасной жизни».

Напомню, что через девять лет после гибели Мюнценберга в том же Париже много было разговоров о родной сестре Бабеты – о Грете, о Маргарет Бубер-Нойман. Эта вторая дочь богатого немецкого дельца, разойдясь с сыном философа Бубера, стала подругой немецкого коммунистического лидера Хайнца Ноймана, бежала с ним в Москву, была после расстрела Ноймана сослана в Казахстан, а потом выдана Сталиным гестаповцам. В 1949 году выжившая в лагере Равенсбрюк Маргарет Бубер-Нойман как бывшая узница Сталина и Гитлера давала в Париже показания на процессе Виктора Кравченко (отнюдь не в пользу коммунистической фальшивки) и повергла парижских коммунистов в некоторое смущение подлинностью своего коммунистического происхождения… Бабета тоже прожила долго и даже написала воспоминания о своем Вилли…

…Итак, воскресный Ла Фезандри, черноглазые брюнетки (отобранные согласно вкусу хозяина и таинственному их тяготению к «великому эксперименту» большевиков), возлежащие на низких кушетках и готовые к локальным экспериментам, многоязычный говор мужчин, заинтересованных в политике, в деньгах и – в их гуще малозаметные профессионалы (Мюнценберг, Кац, Киш, Игнатьев, Кольцов…).

Рискуя внести мрачную ноту в воскресную музыку звенящих бокалов, вилок и женского смеха, напомню, что Кольцов был расстрелян Хозяином в феврале 1940 года, а Мюнценберг (отказавшийся ехать к своей погибели в Москву) был чуть позже повешен во французском лесу. Но зачем наперед думать о грустном, поговорим лучше о женщинах. Блистала среди звезд красного бомонда дочь Вожеля Мари-Клод, в которую был влюблен сын ученого-германиста, друга Андре Жида и Маннов, Пьер Берто. Идя на сближение с дочкой красного «попутчика» Вожеля, Берто попал, скорее всего, в сети советских секретных служб и выполнял их важные поручения. Но коварная Мари-Клод предпочла ему напористого коммуниста Поля Вайяна Кутюрье, который до 1929 года был главным редактором «Юманите», но умер то ли «безвременно», то ли своевременно – в 1937 году. Не менее заметной фигурой среди французских гостей был Гастон Бержери, адвокат, дипломат, депутат. Он был женат на дочери того самого Леонида Красина, который из таинственного «финагента» Ленина, замешанного в темных комбинациях по «экспроприации» денег в пользу большевиков (с неизбежными шантажом, кровопролитием, тайными убийствами, подлогом и «отмыванием» грязных купюр – достаточно вспомнить борьбу за «морозовские деньги», гибель Саввы Морозова и молодого Шмита), превратился после захвата власти большевиками в почтенного и полномочного посла Советской России во Франции (позднее, еще лет через 30, эта же дочка Красина сгодилась для карьеры лауреата Сталинской премии д’Астье де ла Вижери). Гастон Бержери был депутатом парламента и помогал Мюнценбергу обеспечивать его подручных французскими документами. Вдобавок он был юрисконсультом «Дженерал моторс» и помогал компании прокручивать операции с Россией (вероятно, не в убыток красинскому семейству).

После смерти Красина старые ленинцы собирали пожертвования на бедность вдове ленинского финагента-террориста, однако во время знаменитой Любиной свадьбы выяснилось, что расторопный финагент оставил дочке в приданое три мильона. Так что юрист, дипломат, депутат Гастон Бержери оказался не внакладе. Кажется, именно его имел в виду мой друг Н.В. Вырубов, когда говорил мне, что в Фезандри были не только левые, но и правые. Но был ли Бержери правым? Думаю, его вообще не занимали эти глупости. Понятно, что большой парламентской и политической карьеры он не сделал, но по другим линиям продвигался успешно. В 1933 году Гастон Бержери был одним из творцов просталинского «единого фронта против фашизма». Правда, в 1940 году он уже голосовал за предоставление полноты власти маршалу Петену, который и послал его французским посланником в Москву, а потом (до 1944 года) – в Турцию. По окончании войны Г. Бержери предстал перед трибуналом как коллаборационист, но к 1949 году был оправдан (всю Францию не пересажаешь)…

Одним из самых крупных мероприятий фезандрийского коминтерновского гнезда была редкостная для тех времен журналистская поездка в Страну Советов и специальный пропагандистский выпуск вожелевского «Вю». Если помните, именно так назывался новый иллюстрированный журнал Люсьена Вожеля. История французской журналистики припасла для этого журнала все самые высокие похвалы.

Известно, что в журнале «Вю» сотрудничали такие звезды довоенного фоторепортажа, как венгр Андре Кертеш. Менее известно, почему этот «журнал моды» так решительно был озабочен безоглядной пропагандой советского рая в столь важные для этой пропаганды годы. Догадки приходят в голову не самые оригинальные. Ну да, конечно, молоденькие дочки Люсьена Вожеля были коммунистки-активистки, младшая даже возглавляла французскую молодежную организацию «А ну-ка, девушки!», но сам-то старомодный жуир и барин, любитель брюнеток, певиц и застолья Вожель поспешил отмежеваться от левых, как только сошел на американский берег (точно так же, как Алекс с Татьяной, постаравшиеся все эти глупости сразу забыть и даже вспоминавшие в кругу Барышникова и Бродского о некоем семейном «антибольшевизме», начисто изгладившем из их памяти сладостный Ла Фезандри). Тем не менее и в 1925-м, и позднее, до середины 30-х, но главное – в 1930–1931-м все было иначе… В 1931 году вышел в результате прославленной вожелевской экспедиции в «Страну Советов» («Кто там с кем советуется?» – удивлялся Бунин) толстенный «советский» номер журнала «Вю» и был отпечатан (на чьи бабки?) тиражом в полмильона экземпляров, разрекламирован (может быть, даже продан) и прочно вошел в историю довоенной французской журналистики. Судьбе было угодно, чтобы оба фезандрийских графа – граф Кароли и граф Игнатьев – имели к этому номеру непосредственное отношение и не смогли умолчать о столь важном для них событии. Я считаю, что нам с вами повезло: сопоставление двух мемуарных отчетов (на фоне нашей нынешней прочей осведомленности) позволяет нам извлечь из мрачной драмы минувшего века хоть крошечную комическую интермедию – чего же еще можно ждать от судьбы?

Итак, завсегдатай Фезандри, видный венгерский социалист и революционер, близкий к Коминтерну, граф Кароли, живший после неудачи венгерской революции (так страстно готовившейся Лениным) в Париже, получил в 1930 году от директора журнала «Вю» Люсьена Вожеля приглашение совершить (вместе с супругой, вполне активной журналисткой и коминтерновкой Катрин и другими товарищами) совершенно бесплатно, за счет фирмы роскошную поездку по таинственной стране чудес – СССР. Опытный Вожель облек (если верить мемуарам графа) свое предложение в лестную форму: вам, как опытному журналисту и т. д. Опытный граф Кароли не спросил, кто этот щедрый меценат, по какому поводу именно сейчас и т. д. Понятно, что опытный Вожель приглашал графа потому, что знал, что граф был сталинист, уже успел «не одобрять» Троцкого и считал, что если там где-то погибнет тыща-другая (или сотня-другая тыщ) чужих невинных людишек, то интересы великого коммунистического эксперимента (или просто удержания власти) того стоят. Остальные взгляды с неизбежностью приложатся (к личным интересам), так что граф не подведет. Опытный граф мог догадываться, что вести, доходящие на Запад с кровавых фронтов «декулакизации», и впрямь выглядят страшновато, что Сталин к тому же начинает добивать своих соперников в борьбе за власть, даже потенциальных (уже пошли «процессы» и стали расти лагеря), так что рассказы «правдивых западных очевидцев-пилигримов» о советском процветании сейчас будут очень нужны.

Вожелевские коминтерновцы поехали в малодоступную Россию (не всех туда пускали, а тут – такой вояж, да еще на халяву) и все, что положено, написали. Без особого энтузиазма написали, вяло разыгрывая бешеный восторг на голом месте. Но вот что по-настоящему поразило и растрогало графа Кароли в этой поездке, так это те перемены, которые претерпел при пересечении советской границы переводчик французской делегации граф А.А. Игнатьев, которого Кароли иронически именовал прежде «экс-граф, экс-генерал, экс-атташе»:

«Волнение генерала Игнатьева казалось поистине трогательным. Поскольку он был теперь у себя на родине, он выполнял роль хозяина дома и расплачивался за угощение. Всем начальникам он сообщает, что он был когда-то граф и генерал и вот впервые возвращается на родину. Это немедленно производит впечатление. Большевистские чиновники бросаются в его объятия и целуют его в обе щеки. Нас охватывает фотографическая лихорадка, и со всех сторон щелкают камеры…

…Три странного вида личности едут в соседнем вагоне. Кондуктор шепчет нам на ухо, что они из ГПУ. Интересно, не должны ли они наблюдать за нами? Игнатьев сидит с ними и пьет с ними водку, ему нет дела, кто они, хоть были бы они сами дьяволы, лишь бы они были его соотечественники. Они вместе обсуждают вопросы политики и горько упрекают французов, отказавших предоставить займ России. На каждой остановке мы выходим из вагона и без запрета пользуемся фотоаппаратами…

…с генералом Игнатьевым произошла в ходе нашего путешествия странная метаморфоза. На наших глазах он из обходительного западного дипломата, дамского угодника превратился в грубого, неотесанного человека, настоящего mujik, который смотрел на нас, людей Запада, с явной антипатией и отвращением. Когда наше судно в поездке по Черному морю стало опасно крениться на борт – у него сломался штурвал – и дельфины прыгали за кормой, Игнатьев сел за рояль, стал играть и петь старые народные песни, развлекая попутчиков, которые столпились вокруг него, подпевая ему и подыгрывая на гитарах. В его белой рубахе его можно было принять только за mujik. Он отбросил последние остатки европейских манер и что-то оскорбительно бурчал в ответ, когда к нему обращались с просьбой. Как от переводчика от него теперь было немного толку, но я редко встречал более счастливого человека. Он посетил свое бывшее имение, ныне превращенное в «кольхоз», и был рад обнаружить там своего старого камердинера, который оставался в доме за сторожа. Они упали друг другу в объятия. Я вообще думаю, что главная черта русских людей, независимо от их классовой принадлежности, это их глубокий и пылкий патриотизм, их привязанность к земле, с которой они ощущают род мистической связи…»

О чем бы ни писать, лишь бы писать, отчитываться в командировке надо… Из рассказов графа Кароли о роскошном туристическом путешествии по Днепру и Волге, по Крыму, Аджарии, Грузии, Военно-Грузинской дороге и Азербайджану трудно уяснить, что же понял в этой поездке коминтерновский граф… Да, есть и беспризорники, и суд над матросами-«вредителями» на черноморском судне, и намек на жестокость репрессий, и споры иностранцев о методах коллективизации. Ну да, уже можно было спорить, ибо сам Вождь заговорил вскоре о «головокружении от успехов», а успехи были несомненными – в краткий срок было убито голодом под шесть миллионов крестьян, остальные посажены, сосланы, до смерти запуганы и превращены в рабов… У слабонервных иностранцев могло начаться головокружение, их и должны были успокоить по возвращении туристы месье Вожеля. Понятно, что написал коминтерновский граф все, что надо. Из наблюдений, которыми он особо гордился, и было, вероятно, это тонкое наблюдение над мужицкой сущностью черноземных русских графьев и их мистической (по Толстому и Достоевскому) связи с землей-матушкой и «мутер» Волгой. Но главную заслугу в создании этого французско-венгерского психологического этюда надо все же приписать самому грубияну-графу А.А. Игнатьеву. Потому что простецкий граф-mujik Игнатьев был не простой человек, он был большой артист и, если надо, он мог бы всех героев горьковской пьесы «На дне» разыграть перед презираемой им глупенькой публикой. Ибо на самом деле все происходило вовсе не так, как это представлялось или хотел представить это граф Кароли читателю своих мемуаров, ибо он тоже был, вероятно, человек не простой, этот старенький граф-коммунист, нормальный «даблтфинк» («двоемысл»). Несколько ближе к реально происходившему стоят намеки, рассыпанные в мемуарах второго фезандрийского графа, советского разведчика графа А.А. Игнатьева, граф возглавлял от лица ГПУ группу «пилигримов» Вожеля, он наблюдал за ней, осуществляя надзор за ее физическим (на счастье, никого не пришлось травить) и моральным (тут был прокол) состоянием. Обратимся к знаменитым мемуарам графа А.А. Игнатьева (только не к новому, обрезанному изданию Захарова, а к оригинальному, довоенному). В заключительной части мемуаров граф А. Игнатьев и самую идею дорогостоящего пропагандистского путешествия фезандрийских «попутчиков» в Советскую Россию приписывает себе (хотя столь важная поездка, по всей вероятности, была придумана в высоком кабинете шефа ГПУ и Коминтерна Трилиссера или, на худой конец, у Осипа Пятницкого, в Коминтерне, а не в третьестепенном кабинете постпредства):