Вокруг «Серебряного века»
Шрифт:
Стихи его меня не восхищают. А помню, как Сологуб восхищался его стихами (читает быстро, я не смог записать: падают какие-то два имени, и потом сероглазый король) [1034] .
У него была репутация гениального поэта. Необычайное чутье слова. Футуристы считали его существом высшего порядка. Никакого притворства в Хлебникове не было. Все настоящее. Прозы его не помню. Мог бы рассказать Анненков [1035] .
Маяковский — огромное дарование. Оратор в поэзии. Замечательный чтец. В лесу или ночью никто не станет читать Маяковского. Но его чтение с эстрады производило сильное впечатление. Он предатель поэзии. Все вывернул наизнанку, доказывал, что изнанка важнее лицевой стороны.
1034
Судя по всему, Адамович читал строки Хлебникова (из сверхповести «Война в мышеловке»):
Падают Брянские, растут у Манташева, Нет уже юноши, нет уже нашего Черноглазого короля беседы за ужином. Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!Отметим, что первые две строчки этого отрывка были эпиграфом в раннем варианте «Поэмы без героя» А. Ахматовой. «Сероглазый король» — отсылка к одноименному широко известному стихотворению Ахматовой.
1035
Ю. П. Анненков посвятил Хлебникову отдельную главу в книге воспоминаний «Дневник моих встреч».
В Маяковском есть трагическое и смешное, что-то от Несчастливцева. Но это мое личное мнение…
Один сов<етский> поэт, кот<оро>го я недавно встретил, сказал: «Что вы меня глупости спрашиваете: Маяковский — первый поэт в России!.. Культ возник уже после его смерти, после одобрения Сталиным».
Много замечательного в его дореволюционных стихах о любви…
У него своя интонация: «Мама, ваш сын прекрасно болен…» [1036] Его ораторская поэзия от Державина, Некрасова… [1037]
1036
Из поэмы «Облако в штанах».
1037
Вероятно, Адамович опирается на положения Ю. Н. Тынянова из статьи «Промежуток»: «Маяковский сродни Державину <…> Его митинговый, криковой стих, рассчитанный на площадный резонанс (как стих Державина был построен с расчетом на резонанс дворцовых зал)…» ( Тынянов Ю. Н.Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 176; здесь же и имплицированное уподобление Маяковского Некрасову).
Пастернак: его никогда не видел. Заговорили о нем в 1916 г. О его стихах в альманахе «Весеннее контрагентство муз»… Он тогда произвел большое впечатление на Мандельштама [1038] .
В Петербурге я познакомился с М. Цветаевой, на вечере у Каннегисеров. (См. ее «Нездешний вечер».) Приехал в Москву. Спрашиваю по телефону: «Знаете вашего московского Пастернака?» Она: «Первый раз слышу это имя»… Потом Цветаева Пастернаком бредила… [1039]
1038
В альманахе «Весеннее контрагентство муз» (М., 1916) были напечатаны три стихотворения Б. Л. Пастернака: «В посаде, куда ни одна нога…», «Весна, ты сырость рудника в висках…» и «Я клавишей стаю кормил с руки…»
1039
Подробнее см.: Адамович Г.Пастернак и Цветаева // Русская мысль. 1980. 23 октября. Перепеч.: Марина Цветаева — Георгий Адамович: Хроника противостояния / Сост., предисл. и примеч. О. А. Коростелева. М., 2000. С. 134–137.
Цветаева всегда увлекалась, напр<имер>, Ахматовой, кот<орая> была к ней равнодушна.
О соперничестве Москвы и Петербурга… Даже в карты играли: моск<овский> туз Брюсов, петербургский — Блок. Блок всегда побеждал… Святополк-Мирский сказал о Цветаевой: «Распущенная москвичка…» [1040] Лучшее у Цветаевой — ее стихи Блоку…
Пастернак и Цветаева очень связаны. Пастернак значительнее. Но у него нет мелодии Цветаевой… Увлечение Пастернаком не было ей на пользу. Исчезла ее первоначальная непосредственность… У ней был чистый звонкий голос. Она сошла с ума на переносах. Иногда 12 строк и 12 <enjambements>.
1040
Вероятно, отсылка к фразе из предисловия Д. П. Святополк-Мирского к составленной им антологии «Русская лирика»: «Марина Цветаева, талантливая, но безнадежно распущенная москвичка» (Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. Париж, 1924. С. XII). Позднее отношение к Цветаевой Мирский изменил.
Цветаева настоящий поэт и несчастный человек. Очень много обещала… М<ожет> б<ыть>, я бывал к Цветаевой несправедлив… у меня петербургские навыки [1041] . У ней демонстративная поэтичность, как у Бальмонта, Бенедиктова… Поэзия дышит, где хочет… А акмеисты хотели, чтобы все были причесаны под одну гребенку… Это ошибка…
Пастернак производил в поэзии опыты, от кот<оры>х позднее он отрекся. Он придавал словам любое содержание… Ахматовой он писал: «Вы прикололи испуг оглядки столбом из соли»… [1042] Все слова в вихре, в ритмическом урагане… До Пастернака все стихи можно было рассказать своими словами, хотя они тогда переставали быть стихами… Слово у П<астерна>ка — не логическая единица… Намеки уже были у Анненского: у него слово переставало означать, что оно обычно означало.
1041
Подробнее об отношениях Адамовича и Цветаевой см.: Марина Цветаева — Георгий Адамович: Хроника противостояния. М., 2000.
1042
Неточная цитата из стихотворения Пастернака «Анне Ахматовой». В оригинале:
Таким я вижу облик ваш и взгляд. Он мне внушен не тем столбом из соли, Которым вы пять лет тому назад Испуг оглядки к рифме прикололи.Англ<ийский> друг Пастернака показывал мне «Сестру мою жизнь»: столько было перечеркнуто Пастернаком. Он отказался от модернистической манерности. Хорошие стихи у П<астерна>ка «Никого не будет в доме…» («Сестра моя жизнь» [1043] ). «Доктор Живаго»: автор хотел простоты, но написал непросто. Т. е. он написал роман не так, как хотел…
Г.В.А. читает стихотворение Тютчева «Есть в осени первоначальной…» (его любимые стихи). Ахматова о Мандельштаме — райский голос. И у Тютчева райский голос.
1043
На самом деле это стихотворение входит в книгу «Второе рождение».
Тютчев хорошо знал франц<узскую> лит<ерату>ру. «Мыслящий тростник» — это из Паскаля [1044] . А «хрустальный день», по-моему, из Севинье: Les jornaux de crystal du debut de l’automne [1045] . Незаметная евфония — «лучезарны вечера» (ар — ра) — «На праздной борозде». Толстой сказал: «Так в прозе нельзя сказать, а в стихах хорошо» (Гольденвейзер) [1046] . «И льется чистая и теплая лазурь на отдыхающее поле…» Здесь — разрешение темы.
1044
Имеется в виду строка из стихотворения Тютчева «Певучесть есть в морских волнах…»: «И ропщет мыслящий тростник». Цитата из Паскаля раскрывается комментаторами.
1045
На вопрос Иваска: «Приблизит<ельно> где мадам Севинье сказала о хрустальных осенних вечерах… В Вашей цитате это прозвучало как стихи… И напишите это по-французски…» — Адамович отвечал: «„Les journ'ees de cristal de l’automne“. Процитировано у Saint-Beuve в „Causeries de lundi“ (статья о Севинье). У нее — в одном из писем к дочери».
1046
См.: Гольденвейзер А. Б.Вблизи Толстого. М., 1959. С. 315.
Г.В.А. читает стихотворение Кузмина «Когда мне говорят: Александрия…». Почти не стихи. Но настоящая поэзия в последних строках: «Когда не говорят Александрия… все-таки вижу твои глаза…» [1047] Это нешаблонный конец, кот<орый> оправдывает все стихотворение в поэзии…
В связи с этим Г.В.А. говорит о сонете Эредиа о Антонии и Клеопатре… [1048]
Г.В.А. читает ст<ихотворе>ние Анненского «О нет, не стан…» [**] .
1047
Цитата неточна. У Кузмина:
…я вижу <…> светлые серые глаза под густыми бровями, которые я вижу и тогда, когда не говорят мне: «Александрия».1048
В книге Ж. М. де Эредиа «Трофеи» есть целый раздел «Антоний и Клеопатра», состоящий из трех стихотворений.
**
На полях от руки приписано «Здесь связь с Малларме».
Замятин говорил, что Андрей Белый учился у Маллармэ [1050] , это неверно, но Анненский учился, и у др<угих> французов. Конец этого ст<ихотворе>ния не связан с концом <так!> («А если грязь и низость…»). Эти стихи уже никак нельзя рассказать своими словами… У Анненского — Еврипид, Маллармэ, утонченность, и вдруг что-то русское, жалостное, щемящее, некрасовское, или это Акакий Акакиевич… Смешение античного с этой русской щемящей обстановкой… Стихи не логические, но богатые содержанием…
1050
В статье «Андрей Белый» Е. Замятин писал не столь решительно: «…Белый был одним из основателей и единственным серьезным теоретиком школы русского символизма. При всем своеобразии этого литературного направления, очень тесно переплетающегося с религиозными исканиями русской интеллигенции, связь его с французским символизмом — с именами Малларме, Бодлера, Гюисманса — совершенно бесспорна» ( Замятин Евгений.Сочинения. М., 1988. С. 344).
Г.В.А. читает стихотворение «Кулачишка» Анненского. И тут какой-то Акакий Акакиевич, уродливое, несчастное видение: горбатая дочь с зонтиком… Уродливое и несчастное явление. Остается проза, и это поэтический подвиг… И это поэзия… [**]
(Г.В.А., между прочим, говорит: «Напрасно я сравнил Цветаеву с Бальмонтом».)
Г.В.А. читает «Какой тяжелый, темный бред…» (Анненский).
Здесь не шепот, а громкий голос… Очень много работал над этим ст<ихотворе>нием. Инструментовка не бросается в глаза, но она есть: ты та ли, ты ли… Это уже не человеческий язык, какие-то непонятные отзвуки… Мука и музыка (му — му): то и другое Анненский в поэзии любил — он претворял муку в музыку. Конец громовой: «На черном бархате постели…» Краски А<нненско>го: черное, золотое, серебряное…
**
На полях от руки приписано «Прозаическое <1 нрзб.> русского слова».
Акмеизм — понятие условное… Акмеистов было шесть… [1052] Младшие акмеисты — Г. Иванов, Н. Оцуп и я — не были настоящими акмеистами… Впрочем, Оцуп продолжал акмеистическую линию и в эмиграции.
Акмеизм не литературное явление, а жизнеощущение… Желание все испытать, веселое настроение. Мандельштам говорил: «Когда я весел, я акмеист…»
1052
В уже упоминавшемся выше «вопроснике» Иваск спрашивал: «1. Вы говорили — было шесть акмеистов. Кто они?» Адамович отвечал: «1) Гумилев, 2) Мандельштам, 3) Ахматова… В. Нарбут, М. Лозинский, М. Зенкевич». Отметим, что в перечислении он сделал ошибку, назвав вместо С. М. Городецкого М. Л. Лозинского, который акмеистом никогда не был, хотя издавал журнал «Цеха поэтов» «Гиперборей».