Вокруг «Серебряного века»
Шрифт:
Видимо, это было одно из последних развернутых суждений Брюсова этого периода, далее мы постоянно находим в его письмах такие пассажи: «Я делаю неудачную попытку сдавать „государственные экзамены“ в университете как историк. Поэтому не располагаю ни получасом свободного времени. <…> Пока среди ненужных книг и бессильных чужих полумыслей чувствую себя погребаемым» (И. Коневскому; конец апреля 1899 // ЛН. Т. 98, кн.1. С. 461); «Простите, друг мой, что не пишу. Нет и получаса свободного. Знания мои оказались столь ограниченными, что принужден целые дни до поздней ночи проводить за лекциями» (М. В. Самыгину; начало мая 1899 // Там же. С. 398).
Последняя более или менее развернутая запись в дневнике относится к 8 апреля и повествует, конечно, о подготовке к экзаменам: «Два дня ушло на то, чтобы подать прошение о экзаменах. Профессора, которым я роздал свои сочинения и рефераты, то растеряли их, то не знали, кому передали. Заезжал к Лопатину и беседовал с ним о категорическом императиве; заезжал к Виноградову, тот был изысканно вежлив, заезжал к Роману Брандту, принявшему меня сначала слишком сурово, но на другой день болтавшему очень приветливо, — У меня вот два ключа, один деканский, другой секретарский. (Не вспоминал ли он статейки в „Р<усском> Бог<атстве>“, где его имя сочетали с моим?)» [303] .
303
Упоминается профессор-славист Роман Федорович Брандт (1853–1922), писавший также стихотворения и издававший их под именем Орест Головнин. Имеется в виду анонимная рецензия на его сборник «Басни переводные, подражательные и оригинальные» (М., 1898), где, в частности, говорилось: «…он, подобно знаменитому Валерию Брюсову, нарочно надел на себя маску простодушия и серьезности, чтобы лучше насмешить нас!» (Русское богатство. 1899. № 3. С. 64 третьей пагинации).
Видимо, в конце мая (точная дата не отмечена) Брюсов подробнейшим образом описал в дневнике процедуру подготовки к экзаменам и сдачи их. Несмотря на то что в ней есть и те сведения, о которых уже шла речь ранее, все же ее имеет смысл привести полностью, прокомментировав лишь не вполне ясные для сегодняшнего читателя реалии. Датирована запись — «Апрель — май»:
«Экзамены.
Скажу, что экзамены, „испытания“ стоили мне труда большого.
Обычно учил с утра, часов с 10 и раньше, до ночи, до 12, до часу. И за чаем, и за обедом. Каждый курс проходил раза два и все это рассказывал сам себе. Но так как все это было или пресно и знакомо, или ненавистно по складу мысли, — то экзамены были для меня и мучительны. Эти дни в письмах любил я изображать стихом Ореуса:
Рыхло, сыро сыпется песок… [304]Мучительна была уже „подача прошения“, где сочетались Валерий Брюсов и Роман Брандт, насмешливо соединенные в заметке „Русского Богатства“. Затем две недели я учился напролет. Ходили кругом тревожные слухи. Студенты бунтовали и грозили избить всех, кто будет держать экзамены. Наши ходоки бывали у профессоров, и те их пугали строгостью требований, особенно Герье. Я переписывался о этих бедствиях с Саводником, и мы оба очень печалились. Два раза собирались мы все (у меня) для совещаний; сходились человек 10–12, друг другу незнакомых или почти, готовили программы…
Первыми были „письменные испытания“ (26 и 28 апр<еля>).
Ходоки ходили узнавать темы. Герье раскричался:
— Это ведь экспромты? не так ли? — Но позволил прислать список, чем каждый специально занимался, так что все мы были более или менее готовы. Я на тему „Руссо“ написал нечто, очень мило, с характеристикой XVIII века, обзором состояния Франции до революции и влияния Руссо на революцию… Были у меня два эпиграфа:
Je n’avais rien concu, j’avais tout senti. Lascia le donne e studia la matematica [305] .Ключевский, напротив, встретил наших ходоков очень ласково и намекнул, что тема будет или „Влияние степи на…“ или „Смутное время“. Но когда мы пришли на испытания, он дал единственную тему (у Герье их было 7) — „Влияние реформ Петра В<еликого> на хозяйственный быт и политическое устройство России“. Мы были поражены.
Никто не был готов. Пошли просить о другой теме. Ключевский после долгих молений сжалился, дал тему: „Явления русск<ой> истории XIII и XIV в.“ Это я и писал, писал плоховато, по-казенному.
Затем была неделя подготовки к Новой и Средней истории. То было самое тяжелое время. Никто не был уверен, что выдержал письменные испытания, все боялись Герье, рисовавшегося нам все же тираном.
У меня вдобавок ко всему не было лекций и пришлось учиться по истории Кареева [306] . К тому же меня мучили гости.
Заезжал Вл. Гиппиус [307] и сидел у меня часа 3, читал много стихов и удивлялся, по какой причине печатают в журналах те стихи, которые там печатаются. Потом заезжал Бальмонт. Все же страх перед Герье был так велик, что я знал новую историю блистательно. Похуже, но все же хорошо — Среднюю.
После однодневного отдыха были классики. Это было трудно. Для меня самым неудачным экзаменом был греческий. Единственный раз тут получил я отметку „удовлетворительно“. Дело в том, что я не перевел последней главы, понадеялся, а ее-то именно и спросил Соболевский [308] .
Зато по латыни я блистательно сообщил даже разночтения. Общие несчастия сблизили нас, держащих. Мы искренно печалились о проваливающихся. Жалели одного из Шаблиовских, которого загубил Виноградов за то, что он не знал Генриха Льва, особенно же жалели Транквилицкого.
То господин лет за 30, быть может, под сорок, служащий где-то (почтамтский чиновник?), державший экстерном. Ко всему приготовился он удачно, но к классикам — не мог. Шеффер, Соболевский и председатель наш Никитин терзали его по три четверти часа, вздыхали, что у него незаметно „знания языка“, и, наконец, провалили. Совсем „несправедливо“, ибо для нас, студентов, экзамен по классикам не был серьезным, а полукомедией, что же — спрашивали перевести 5–6 строк!
Трудный был еще экзамен по русской истории. Учить пришлось много, ибо „с полукурсового“ все перезабыли. Выучить учебник Соловьева не легко [309] , я жалел, что не попробовал выучить его наизусть, что было бы легче всего. Когда учил я князей удельных, приходил Перцов [310] , проездом в Казань, но я уклонился от свидания с ним.
Все остальное было много легче. Экзамен по церковной истории был немного смешон. Лебедев роздал свои брошюрки, зачастую очень потешные. Ходил к нему за ними Викторов. Лебедев, оставляя его, уходил в соседнюю комнату и начинал петь псалмы. — Очень приятным был для меня экзамен философии, но поучиться пришлось все же, ибо стыдно было не знать чего-либо.
Как раз умер Грот перед этим экзаменом, и потому он прошел под неким трауром. Я считаю Грота бездарнейшим существом, но человек он был дельный, нужный, хороший. Заходил ко мне за это время Ореус, читал много стихов и похвалялся много. Стихи хорошие. Жду от него много.
Последними стояли Римляне и Славяне. Римляне были мне знакомы, а Славян пришлось учить совершенно заново (хотя программу и составлял я) [**] Держали эти экзамены вместе (а то Герье был болен). По Риму спрашивали много, и по славянству много (Соколов [312] ), но Соколову больше всего хотелось не узнать, что знает студент, а свои знания показать (как раньше Шефферу, похвалявшемуся перед Никитиным). В дни подготовки к этому экзамену пропали для нас пушкинские празднества, которые я так и не видал [313] . Лишь Бальмонт заезжал и рассказывал. Любопытнейшее в его рассказе было то, как Голицын на обеде предложил устроить „пушкинскую богадельню для престарелых поэтов“, а Фофанов не выдержал и закричал с другого конца стола: „Не хотим!“
После испытаний были мы все измучены. Из 19 человек выдержали по 1-му разряду лишь 8, по 2-му — 5, а 8 провалились [314] (у словесников из 22–20 по 1-му разряду и провалился лишь 1); а у классиков из 5 провалилось 2, а из 3 выдержавших 1 передерживал историю искусства; я сам видел, как он плакал, получив „неудовлетворительно“, и разводил руками, плотный такой, полный, с красивыми усами).
Вот кто кончил у нас: А. Андреев, Брюсов, Д. Викторов, Е. Вишняков, Вас. Извеков, С. Исполатов, Львович В., Покровский Т., Романовский В<а>с., Саводник Вл., Сперанский Мих., Шаблиовский 2-ой.
Мы, кончившие, устроили ужин и оргию, кончившуюся довольно позорно. С Извековым пили мы за анархизм, после бродили по самым отреченным пристанищам. Два дня после у меня болела голова.
После экзаменов оправлялся я медленно. Ездил к Лангу в Кусково, ездил к Бальмонту на Баньки (по Ильинскому шоссе), где с ним сидели и бродили мы и пили до 5 1/2 час. утра… Впрочем, беседовали все о том же, о Клеопатре, о Боге, о лилиях… Теперь собираемся в Крым».
304
Из стихотворения Ив. Коневского (Ореус — его настоящая фамилия) «Издалека» (Мечты и думы Ивана Коневского. СПб., 1900. С. 165). Эта строка использована в недатированном письме к И. А. Бунину: «Задумал я сдавать экзамен в университет („государственные испытания“), но оказалось, что знания мои очень ограничены. Принужден поэтому целые дни с утра до поздней ночи проводить за лекциями и книгами. Чувствую себя погребаемым и применяю к себе стих Ореуса „Рыхло, сыро сыпется песок…“» ( ЛН.Т. 84, кн. 1. С. 444; Первоначально: Газер И. С.Письма В. Я. Брюсова к И. А. Бунину (1894–1915) // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван, 1964. С. 556).
305
«Я ничего не достиг, я все почувствовал» (Ж.-Ж. Руссо) ( франц.); «Оставь женщин и изучай математику» ( итал.). Первый эпиграф — из «Исповеди», второй — из «Об общественном договоре».
306
Вероятно, имеется в виду многотомное сочинение: Кареев Н. И.История Западной Европы в новое время. СПб., 1892–1917. Т. 1–7. До 1899 г. вышло пять томов, отхватывавших период до начала XIX века.
307
Владимир Васильевич Гиппиус (1876–1941) — в 1890-е годы поэт-символист (в 1899-м — студент Петербургского университета); в начале XX века разочаровался в символистской поэзии, преподавал литературу в лучших петербургских учебных заведениях (гимназии М. Н. Стоюниной, а также в Тенишевском училище, где у него учились Мандельштам и Набоков).
308
Сергей Иванович Соболевский (1864–1963) — филолог-классик, профессор университета, впоследствии член-корреспондент Академии наук.
309
Имеется в виду, вероятно, «Курс новой истории» С. М. Соловьева (М., 1869–1873. Ч. 1–2; в 1898 году вышло очередное издание). Менее вероятно, что Брюсов говорит об «Учебной книге русской истории» (М., 1860, и многие другие издания).
310
Петр Петрович Перцов (1868–1947) — журналист, мемуарист, автор ценных «Литературных воспоминаний» (М.; Л., 1933; второе издание, с коммент. А. В. Лаврова — М., 2003). Долгое время был знаком с Брюсовым, часть их обширной переписки была опубликована самим Перцовым.
**
Как и по философии, на которую (программу) иные сердились. — Примеч. Брюсова.
312
Матвей Иванович Соколов (1854–1906), экстраординарный профессор по кафедре русского языка и русской литературы.
313
Речь идет о праздновании столетия со дня рождения Пушкина. Подробнее об этом см.: Левитт Маркус.Пушкин в 1899 году // Современное американское пушкиноведение. СПб., 1999. С. 21–41. Некоторые впечатления от этого празднования сохранились в письме И. М. Брюсовой к Н. Я. Брюсовой от 27 мая 1899 (датируется по упоминанию праздника Вознесения): «Пушкинский праздник не удался. Он состоялся, конечно, но под сильным дождем, дождь не щадил и кантату Им. Ив. Хор состоял из 1800 человечков (кажется, не ошибаюсь в числе). Чтобы не закрывать В. И., запрещено было открывать зонтики. В. И. жестоко пришлось с непокрытой головой в одном фраке на шаткой и скольской <так!> эстраде; он все просил Никиту, чтобы тот его держал крепче. Все эти подробности я знаю от Сибилевой. <…> Ал. Ив. выдает теперь входные билеты в университет, там по поводу столетия вчера собрались и сегодня, кажется, соберутся всякие знаменитости, выдающиеся звери произносят прочувственные <так!> речи» (РГБ. Ф. 386. Карт. 145. Ед. хр. 33. Л. 1 и об.).
314
Неточность устного счета у Брюсова объяснить затрудняемся.
Чуть позднее, в марте 1900 года, Брюсов записал в дневнике анекдот из области экзаменов:
«Вчера Надя сдала последний экзамен по истории. С ней я опять переживал волнения экзаменов. Лучшее мое воспоминание из этой области таково:
Герье спрашивает меня на экзамене Римской истории:
— Что вы знаете о Феодосии Великом?
Я отвечаю:
— Нам о нем ничего не известно. Книги Аммиана Марцеллина, говорящие о нем, потеряны; рассказы христианских писателей недостоверны…
Он промолчал» [315] .
315
Надя — сестра Брюсова Надежда Яковлевна (1881–1951), впоследствии известный музыковед.
И, наконец, в заключение стоит привести общую оценку всей процедуры и своего к ней отношения, данную Брюсовым в дневниковой записи июля месяца: «Удача на экзаменах. То была опасная игра, на которую я решился. Начиная экзамены, я далеко не был готов и могпотерпеть неудачу. Я рисковал очень многим, потому что неудача значила для менянечто очень постыдное; все, все знающие меня и понимающие, в чем дело, и не понимающие, отнеслись бы к ней как к моему падению; не знаю, как мог бы я встретить моих знакомых, моих близких и дальних, если бы я „провалился“. То была большая удача» [316] .
316
Отметим, что эта запись показывает сходство отношения к учебе у Брюсова и Вяч. Иванова, который рассказывал в «Автобиографическом письме»: «Мне оставалось явиться на экзамен, который, по уверениям Гиршфельда и намеку самого Моммзена, был бы простою формальностью; Гиршфельд убеждал меня также по получении докторской степени „габилитироваться“ в Германии приват-доцентом. Но на испытание мне никогда не суждено было предстать: ревностное изучение специальных исследований и толстых книг, в роде „Государственного Права“ Моммзена, не обеспечивало меня от возможности промахов в ответе на какие-нибудь вопросы порядка элементарного, а мое самолюбие с этою возможностью не мирилось» ( Иванов Вячеслав.Собрание сочинений. Брюссель, 1974. Т. II. С. 20–21).
6. Диплом и общие итоги
Брюсов довольно тщательно перечислил своих соучеников по историческому отделению. Всего же вместе с ним окончили курс историко-филологического факультета в 1899 году небезызвестные в будущем люди — президент Сербской Академии наук (с 1937 года), иностранный член Академии наук, почетный профессор Московского университета лингвист Александр Белич (1876–1960); знаменитый русист и славист Николай Николаевич Дурново (1876–1937), впоследствии профессор Московского университета и член-корреспондент Академии наук, уничтоженный советской властью в годы большого террора [317] ; переводчик с русского на немецкий, сотрудник «Весов» Артур (Артур Федорович) Лютер (1876–1955) [318] ; Александр Иванович Яцимирский (1873–1925), лауреат Ломоносовской премии Академии наук, приват-доцент Петербургского университета, профессор Варшавского университета. О Викторове и Саводнике мы уже говорили.
317
Подробнее см.: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М.«Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994. Судя по всему, сдававший с ним и с Брюсовым экзамены Николай Соколов — соавтор Дурново и Д. Н. Ушакова по «Очерку русской диалектологии» (М., 1915) Николай Николаевич Соколов (1875–1923).
318
Подробнее об этом известном в Германии, но практически забытом в России литераторе см.: Харер Клаус.Тройные почести: А. Ф. Лютер и его «Воспоминания» / Пер. с нем. Марины Кореневой // Звезда. 2004. № 9; Поляков Ф. Б.Историко-литературные исследования Альфреда Бема в переписке с Артуром Лютером // АЛ. Бем и гуманитарные проекты русского зарубежья. М., 2008. С. 160–173 (там же библиография).
Много это или мало? Напомним, что всего в списке значилось 46 человек; по подсчетам Брюсова, 11 человек экзаменов не выдержали. Итого, пятая часть получивших дипломы осталась в истории русской и даже мировой культуры. Кажется, процент совсем неплохой.
По истечении немалого срока Брюсов получил и соответствующий диплом за № 21082, сохранившийся в его архиве. [319] Приведем его выразительный и информативный текст полностью, с сохранением особенностей орфографии:
319
РГБ. Ф. 386. Карт. 11. Ед. хр. 45. Л. 16. Опубликован также: Ашукин Николай, Щербаков Рем.Цит. соч. С. 132.
Предъявитель сего, Уалерий Иаковлевич Брюсов, вероисповедания православного, из мещан, по весьма удовлетворительномвыдержании в Московском Университете, в 1894 и в 1895 годах, полукурсового испытания и по зачете определенного Уставом числа полугодий на Историко-Филологическом факультете означенного Университета, подвергался испытанию на Историко-Филологической Коммиссии при ИМПЕРАТОРСКОМ Московском Университете, в Апреле и Мае месяцах 1899 года, при чем оказал следующие успехи: 1) по сочинению весьма удовлетворительно; 2) по письменным ответам: по русской истории весьма удовлетворительно,по всеобщей истории весьма удовлетворительно; 3) по устным ответам: по греческому языку удовлетворительно,по латинскому языку весьма удовлетворительно,по русской истории весьма удовлетворительно,по древней истории весьма удовлетворительно,по средней истории весьма удовлетворительно,по новой истории весьма удовлетворительно,по истории церкви весьма удовлетворительно,по истории славянских народов весьма удовлетворительно,по истории новой философии весьма удовлетворительно.
По сему и на основании ст. 81 Общего Устава ИМПЕРАТОРСКИХ Российских Университетов 23 августа 1884 года, г. Брюсов, в заседании Историко-Филологической Испытательной Коммиссии, 31 Мая 1899 года, удостоен диплома первой степени, со всеми правами и преимуществами, поименованными в ст. 92 Устава и в V п. ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного в 23 день Августа 1884 г. мнения Государственного Совета. В удостоверение сего и дан сей диплом г. Брюсову, за надлежащею подписью и с приложением печати Управления Московского Учебного Округа. Город Москва. Сентября 7 дня 1899 года.
Первое время после окончания университета Брюсов продолжал встречаться как с однокурсниками, так и с профессорами. Среди его собеседников встречаем в дневнике имена Саводника, Викторова (правда, с характеристикой: «Человек скучный и узкий: слишком многое вне его»), В. Извекова. Постепенно, однако, из них остается один Саводник (которого Брюсов пригласил сотрудничать в «Весах»). Имя Викторова нам встретилось еще раз, когда у «Скорпиона» возникла идея выпускать полное собрание сочинений Ф. Ницше и он предполагался в качестве переводчика; задуманное предприятие, однако, не осуществилось.
Об общении с Герье сохранились любопытные записи в брюсовском дневнике 1900 года. 27 февраля: «Сегодня на Германской выставке картин встретил Вл. Ив. Герье. Он со мной стал беседовать, потом взял меня в гиды, и я показывал ему выставку, конечно, прежде всего Штука и все декадентское. Перед картиной „Петр Великий в Альтоне в 1714“ он спросил меня: — Да что же там произошло? — но я не знал. На прощание он совсем поразил меня: „Пожалуйста, заходите ко мне, я дома по пятницам после восьми“». И через несколько дней, 4 марта: «Был у Герье. Там встретил Ковалевского и еще кого-то из знакомых. Были в семье. Беседовал с дочерью Герье о картинных выставках и современной поэзии. Говорили и о бурах». Однако более об их домашнем общении нам ничего не известно.
8 декабря 1901 года в московском Психологическом обществе (как вспоминал Белый, «в зале правления университета, которая окнами полуовальной стены закругляется на Моховую» [320] ) Д. С. Мережковский читал лекцию «Русская литература и религия». Устраивавший ее Брюсов при обсуждении вновь столкнулся со своими университетскими учителями, и впечатления оказались далеко не самыми отрадными.
«На лекции было народу мало, так как Психолог<ическое> Общ<ество> страха ради иудейска не печатало объявлений. Читал М<ережковск>ий хорошо, и глаза его сверкали, но менее театрально, чем Волынский. Среди зрителей я заметил княгиню Трубецкую, Плаксину, Минцлову, Курсинского, Саводника (еще Бугаев 2-ой, Петровский), члены были почти все. Доклада не понял никто. Во время антракта все жаловались, что в докладе нет складу. Герье спрашивал меня, что это меня не видно. Лопатин тоже что-то лепетал. Возражать сначала решился один <Н.В.> Бугаев с точки зрения монадологии, словно „резинку жевал“, как о нем выражаются.
Д.С. говорил как верующий, Бугаеву это было просто невдомек.
Спор вышел совсем нелепый, ибо говорили на разных языках. Возразил и Герье, по-профессорски строго… — „Дело идет не о том, ошибся ли Петр Великий, а о том, впали ли в ошибку вы“. <…> После лекции мы, скорпионы, влекли было М<ережковск>их с собой, а члены Псих<ологического> Общ<ества> — с собой. Устроилось примирение и нелепейший общий ужин в „Славянском <базаре>“. Участвовали: М<ережковск>ие, С. А. Поляков, Балтр<ушайтис>, я, Ю. Бартенев, С. Шарапов, Бугаев, Трубецкой, Лопатин, Рачинский.
Примирить элементы не было возможности. Бугаев опять говорил с точки зрения монадологии. Мне было это мучительно, ибо когда-то я сам был ученик Лейбница. З.Н. <Гиппиус> пыталась устроить общий разговор, задав вопрос о браке, ничего не вышло. После Бугаев рассказывал о своих столкновениях с чертом — любопытно. Еще после читали стихи: я, З.Н., Балтрушайтис. Окружающие, разумеется, ничего не поняли. Я беседовал с Лопатиным об астральном теле, он выражался очень осторожно» [321] .
320
Белый Андрей.Начало века. М., 1990. С. 197–198.
321
Из упоминаемых здесь лиц отметим профессора университета, декана физико-математического факультета Николая Васильевича Бугаева (1837–1903) и его сына (названного Бугаев 2-ой), начинающего писателя Андрея Белого (в то время студента естественного отделения физико-математического факультета), а также будущего ректора университета Сергея Николаевича Трубецкого (1862–1905). Об этой лекции см. также названные в предыдущем примечании воспоминания Белого. «Скорпионы» — писатели-символисты, объединенные вокруг издательства «Скорпион».