Чтение онлайн

– Ишь, какой вы счастливец, - проговорил батюшка.

– Вам не надо ли чего? Не приказать ли подать чаю?

Но батюшка замахал руками.

– Не надо мне ничего... Какой чай... Служитель божий страждет, а вы, словно бы в издевку над ним, предлагаете чай, когда на свет божий тошно смотреть... Нехорошо, Владимир Николаевич!
– раздраженно говорил батюшка.

– Честное слово, батюшка, я и не думал издеваться... Я сам вчера страдал... Я понимаю...

Но батюшка застонал, и Володя вышел из каюты.

В палубе почти не видно было лежащих матросов, и лица у всех не были бледные, как вчера.

– Ну, а ты, Рябов, как, брат, сегодня?
– окликнул Ашанин Ворсуньку, выходившего из каюты артиллериста.

– А вы уж изволили встать? А я только что хотел вас побудить... Да как же, барин, у вас сапоги не чищены... и платье тоже... Я утром рано заходил, так боялся обеспокоить... И поп стонет...

– Не беда... Ты лучше скажи, рвет тебя с души, как ты вчера говорил, или нет?

– Самую малость, барин...

– Меня нисколько, брат!
– весело говорил Володя.

– Дай вам бог... Бог даст, и у меня отойдет... Сегодня по крайности хоть на свет божий глядеть можно, а вчера...

– Вчера, брат, и меня укачало... Хотел вовсе службу бросать! засмеялся Володя.

– Уйтить только некуда, барин... Кругом море...

Володя вошел в гардемаринскую каюту. Там уже пили чай.

– Ну, что, Ашанин, ожили?
– встретили его со всех сторон вопросами молодые люди.

– Ожил, а вы, господа, как?

– Вчера все как есть в лоск лежали, - заметил курчавый, красивый брюнет Иволгин.

– И собирались в отставку?

– Собирались!
– рассмеялся Иволгин.
– Разве и вы тоже?

– Я сбежать даже собирался.

– Ну, а теперь вас нисколько не укачивает?
– допрашивал Иволгин.

– Нисколько!

– Ни капельки?

– Ни капельки!

– Вы не хвастаете?

– Честное слово.

– Счастливец! Меня все еще чуть-чуть мутит... Зато наверху нисколько.

– И меня нисколько не укачивает!
– заметил плотный, здоровый рыжий молодой человек.

– Еще бы такого быка, как ты, укачать. И то удивительно, что вчера тебя свалило.

– А вот бедный наш Кошкин так и сегодня еще в антимонии находится, заметил рыжий юноша.
– Еще бы: зачем он такой спичка!

– Не всем быть таким быком, как ты... И фамилия-то у тебя такая: Быков!
– раздался с койки раздраженный голос.

– А знатно трепало вчера, господа.

– А как сегодня?
– спросил Володя.

– Валяет порядочно, но куда легче...

Володя не без некоторого страха пил чай и уписывал черствые булки с маслом и сухари.

А что как после еды его снова укачает?

Но голод давал себя знать, и Володя удовлетворил по возможности свой волчий аппетит, рассчитывая сегодня поплотнее пообедать.

За пять минут до восьми он вышел наверх и сегодня не только без всякого страха смотрел вокруг, а с каким-то вызывающим чувством, словно бы и он принимал участие в победе над вчерашним штормом.

Море еще бушевало. По-прежнему оно катило свои седые волны, которые нападали на корвет, но сила их как будто уменьшилась. Море издали не казалось одной сплошной пеной, и водяная пыль не стояла над ним. Оно рокотало, все еще грозное, но не гудело с ревом беснующегося стихийного зверя.

Ветер уж не ревел, срывая гребни волн, с яростью бури и не раздражался бешеными порывами, а, свежий, очень даже свежий, дул ровно, с одинаковой силой, далеко не доходя до силы шторма.

И "Коршун", пользуясь попутным ветром, несся, весь вздрагивая и раскачиваясь, в бакшаг узлов по десяти, по двенадцати в час, под марселями в два рифа, фоком и гротом, легко и свободно перепрыгивая с волны на волну. И сегодня уж он не имел того оголенного вида, что вчера, когда штормовал с оголенными куцыми мачтами. Стеньги были подняты, и, стройный, красивый и изящный, он смело и властно рассекал волны Немецкого моря.

Горизонт был чист, и на нем то и дело показывались белеющие пятна парусов или дымки пароходов. Солнце, яркое, но не греющее, холодно смотрело с высоты неба, по которому бегали перистые облака, и доставляло большое удовольствие старому штурману Степану Ильичу, который уже брал высоты, чтобы иметь, наконец, после нескольких дней без наблюдений, точное место, то есть знать широту и долготу, в которой находится корвет.

И все лица словно просветлели. И когда в восемь часов утра вышел к подъему флага капитан, все с каким-то безмолвным почтением взглядывали на него, словно бы понимая, что он - победитель вчерашнего жестокого шторма.

Глава пятая

СПАСЕНИЕ ПОГИБАЮЩИХ

I

Хотя на баке еще сильно "поддавало"* и нос корвета то стремительно опускался, то вскакивал наверх, тем не менее Ашанин чувствовал себя отлично и окончательно успокоился. Бодрый и веселый, стоял он на вахте и словно бы гордился, что его нисколько не укачивает, как и старого боцмана Федотова и других матросов, бывших на баке.

______________

* Когда с носа на судно вкатывается гребень волны.

Увидав Бастрюкова, который по обыкновению, стоя на вахте, не оставался без работы, а плел мат и мурлыкал себе под нос какую-то песенку, Володя подошел к нему и поздоровался.

– Здравия желаю, барин, - весело приветствовал его Бастрюков.
– Хорошо ли почивали?

– Отлично, брат.

– Вчерась-то вас не видно было; верно укачало... Ну, да и качка же была. Мало кого не тронуло, особливо кто здесь не бывал.

– А тебя вчера укачало?

– Меня не берет, барин... Нутренность, значит, привыкла, а как первый раз был в этом самом Немецком море, так с ног свалило. Через силу вахту справлял.

– И меня, брат, совсем укачало.

– То-то на вахту не выходили...

– Не мог, - невольно краснея, проговорил Ашанин и подумал: "А вот матросы же могли... их также укачивало".

– Отлеживаться лучше-то.

– Зато сегодня меня нисколько не укачивает, Бастрюков. Ни капельки.

– То-то вы, баринок, такой веселый. Это бог, значит, к вам милостив... дает вам легче справлять службу.

– Ведь и теперь качка порядочная. Не правда ли?

– Здорово покачивает.

– А мне ничего, - с наивной радостью говорил Володя.

– Теперь вам, барин, никакая качка не страшна после вчерашнего. Нутренность ваша, значит, вся вчера перетряслась и больше не принимает качки. Шабаш, мол. Другие есть, которые долго не привыкают.