Чтение онлайн

______________

* Абсент.

– Ишь ты!

– Что, камрад, бон водка?
– спрашивает он, подходя к смуглому французу с озадаченным видом.
– Вулеву-анкор?
– неожиданно говорит он, приводя в изумление товарищей таким знанием французского языка.

Чернявый француз смеется и в свою очередь ошарашивает всех, когда, старательного выговаривая слова, произносит:

– Карош русски водки!

Эффект полный. В толпе хохот.

– Карош. Ишь ведь, дьявол, по-нашему умеет!
– весело говорит Ковшиков и с самым приятельским видом треплет француза по спине.
– В Кронштадт парле русс учил?

– Cronstadt...

– Ловко! Ай да Галярка!
– внезапно переделал Ковшиков французскую фамилию Gollard на русский лад.
– А вот посмотри, как я сейчас чарку дерну...

В эту минуту баталер кричит:

– Андрей Ковшиков!

– Яу!
– отвечает Ковшиков сипловатым голосом.

И, снявши фуражку, подходит к ендове. Лицо его в это мгновение принимает серьезно-напряженное и несколько торжественное выражение. Слегка дрожащей от волнения рукой зачерпывает он полную чарку и осторожно, словно бы драгоценность, чтобы не пролить ни одной капли, подносит ее ко рту, быстро и жадно пьет и отходит.

– Видел, брат Галярка, как пьют у нас? Я и анкор и еще анкор - сделай одолжение, поднеси только!
– смеется он.
– Ну, машер, обедать!

И, подхватив француза, он ведет его вниз.

Там уже разостланы на палубе брезенты, и матросы артелями, человек по десяти, перекрестившись, усаживаются вокруг деревянных баков, в которые только что налиты горячие жирные щи.

– Садись, Галярка... Кушай на здоровье!.. Вот тебе ложка.

В этой же артели сидит и Бастрюков, а около него юнга-француз, мальчик лет пятнадцати, бледный, с тонкими выразительными чертами лица, еще не вполне оправившийся после пережитых ужасных дней. Бастрюков с первого же дня взял этого мальчика под свое покровительство и ухаживал за ним, когда тот первые дни лежал в койке. Подойдет к нему, погладит своей шершавой, мозолистой рукой белокурую голову, стоит у койки и ласково глядит на мальчика, улыбаясь своей хорошей улыбкой. И мальчик невольно улыбается. Так постоит и уйдет. А то принесет ему либо чаю, либо кусок булки, за которой ходил к вестовым.

– Вы, ребята, дайте господской булки. Сиротке снести.

– Какому сиротке?

– Да мальчонку французскому.

Раз Ашанин увидал Бастрюкова, выпрашивающего у вестовых булки и, узнав, в чем дело, приказал давать Бастрюкову каждый день по булке.

– Спасибо, барин!
– весело благодарил старый матрос.
– Сиротка рад будет.

– Почему ты думаешь, что он сиротка?

– Беспременно сиротка, - уверенно отвечал матрос.
– Нешто отец с матерью пустили бы такого мальчонка, да еще такого щупленького, на такую жизнь.

И Бастрюков был несколько разочарован, когда Володя, расспросив юнгу, узнал, что отец-рыбак и мать у него живы и живут в деревне, близ Лориана, у берега моря.

– Все равно, вроде быдто сиротки, коли родители его такие, не могли поберечь сына, - заметил Бастрюков, выслушав Ашанина.

Когда юнга, его звали Жаком, поправился, Бастрюков однажды принес ему свою собственную тельную рубашку, купленную в Копенгагене, и шарф.

– Носи, брат Жака, на здоровье!

Вслед затем он снял с его ног мерку и стал ему шить сапоги: "Пригодится, мол, сиротке".

И теперь, сидя рядом с Жаком, Бастрюков то и дело указывал на бак со щами и говорил:

– Ешь, Жака, ешь, сирота.

И находя, что Жак ест не так, как бы следовало есть здоровому парнишке, Бастрюков обратился к Ковшикову:

– Ты ведь, милый человек, по-ихнему лопотать умеешь?

– Могу помалости...

– Так спроси Жаку, чего он лениво щи хлебает? Али не скусны?

– А вот сейчас мы твоего Жаку допросим!
– довольно храбро отвечал Ковшиков.

И, хлопнув по плечу Жака, спросил:

– Жака! щи бон?

Жак, разумеется, ничего не понимал.

– Вот энто самое - бон?

И рыжий матрос указал своим, не особенно чистым, корявым пальцем на щи.

Жак понял. Он закивал головой и, весело щуря глаза, ответил:

– La soupe aux choux est exquise! (Щи вкусные!)

– Карош!
– подтвердил и другой француз.

– Хвалит щи Жака.

– Чего же он лениво ест?
– спросил Бастрюков.

– Не в охотку. Говорит: солонину буду, - сделал свой вдохновенный вольный перевод, ни на минуту не задумываясь, Ковшиков.

Когда бак со щами был опростан, артельщик вынул из него большой жирный кусок солонины, разрезал его на мелкие куски и свалил крошево обратно. Все ели мясо молча и не спеша, видимо стараясь не опередить один другого, чтобы всем досталось поровну.

Бастрюков свои куски стал было предлагать Жаку, но тот махал головой.

– Ешь, Жака! Ковшиков, скажи ему, чтоб он ел и мою порцию! Я и щами сыт.

– Анкор, Жака!

И так как мальчик-француз не понимал, чего от него хотят, то Ковшиков прибегнул к наглядному объяснению. Взяв в одну руку кусок солонины и указывая другой на крошево Бастрюкова, он сунул свой кусок в рот и повторял:

– Жака, валяй анкор. Вуле-ву... анкор!

Жак, казалось, сообразил. Он объяснил, что ему довольно, и благодарил.

– Мерси, говорит. Значит - благодарю. Ешь, Бастрюков, сам мясо-то. Галярка, не зевай, брат!

Затем принесли пшенную кашу и полили ее маслом. Она, видимо, понравилась французам, и Бастрюков довольными и веселыми глазами посматривал, как "сиротка" уписывал ее за обе щеки.

После обеда, когда подмели палубу и раздался обычный свисток, и вслед за ним разнеслась команда боцмана "отдыхать!", - все стали располагаться на отдых тут же на палубе, и скоро по всему корвету раздался храп и русских и французских матросов.

Но Бастрюков не отдыхал.

Примостившись у машинного люка и разложив около себя сапожные инструменты, он тачая сапоги, мурлыкая себе под нос какую-то песенку и бросая по временам ласковые взгляды на сладко спавшего рядом Жака.

Глава шестая

ПРОЩАЙ, ЕВРОПА!

I

Через четыре дня "Коршун", попыхивая дымком из своей белой горластой трубы, приближался ранним утром к берегам Англии, имея на грот-брам-стеньге флаг, призывающий лоцмана для входа в устье Темзы и следования затем по реке до Гревзенда, небольшого городка в двухчасовом расстоянии от Лондона.

Несколько лоцманских ботов, далеко вышедших в море, чтобы встречать суда, нуждающиеся в лоцманах, крейсировали в разных направлениях, и как только на них заметили призывной флаг, они понеслись к "Коршуну".

Несмотря на довольно свежий ветер и порядочное волнение, эти маленькие одномачтовые, пузатые лоцманские боты необыкновенно легко перепрыгивали с волны на волну и, накренившись, почти чертя бортами воду, под всеми своими парусами и не взявши рифов, взапуски летели, словно белокрылые чайки.