Чтение онлайн

– Нет, на вельботе вместе с капитаном...

– Ну, так слушайте, Федор Васильевич!

И Володя, снова взволнованный при воспоминании об обиде, рассказал, что сделал с ним ревизор.

– Плюньте, Владимир Николаич.

– Нет, я так этого не оставлю, Федор Васильевич. Такого нахала надо проучить: он не в первый раз устраивает мне пакости. Я не обращал прежде внимания, а больше не могу.

– Что же вы хотите делать?

– Я ему при всех скажу, что так порядочные люди не поступают.

– Бросьте. Охота вам поднимать историю. Он пожалуется на вас капитану, скажет, что вы дерзки со старшим... Точно вы не знаете Первушина?

Но возбуждавшийся все более и более Володя не слушал Федора Васильевича и, чувствуя неодолимое желание "оборвать" ревизора, вздрагивавшим голосом крикнул ему через стол:

– Степан Васильевич!

– Что вам угодно, господин Ашанин?

– Мне угодно узнать, отчего вы не подождали меня минутку на катере, несмотря на то что вестовой доложил, что я готов!
– вызывающим тоном продолжал Володя, внезапно бледнея.

Наступило общее молчание.

– Я не обязан всех ждать... Вольно вам было опаздывать!

– Одну минуту не могли подождать? Значит, не хотели?

– Хотя бы и не хотел. Это не ваше дело, и я попрошу вас прекратить этот разговор!
– проговорил ревизор, возвышая голос.

– Вы не имели права не хотеть. Катер для всех офицеров, не для одного вас...

– Прошу не забываться, господин гардемарин Ашанин. Вы - дерзкий мальчишка!

– А вы - невежа, господин Первушин!
– крикнул Володя.
– И я знаю, почему вы стараетесь при всяком случае сделать мне неприятность: потому что я вас считаю дантистом... Вы бьете матросов, да еще не имеете доблести делать это открыто и бьете исподтишка...

– Молчать! Как вы смеете так говорить со старшим в чине!
– крикнул, зеленея от злости, Первушин.

– Молчите сами! Мы здесь на берегу, а не на корвете!
– крикнул в свою очередь и Володя.

Первушин видел со всех сторон несочувственные взгляды, видел, что большинство офицеров на стороне Ашанина, и примолк, усиленно занявшись едой.

– Ну, так и знайте, он теперь на вас рапорт подаст!
– тихо заметил доктор.

– Черт с ним, пусть подает!

Старший штурман, Степан Ильич, не терпевший никаких ссор, хотел было примирить поссорившихся и с этой целью уговаривал и ревизора и Володю, но оба они решительно отказались извиниться друг перед другом. Ревизор даже обиделся, что Степан Ильич сделал ему такое унизительное предложение: извиниться перед гардемарином.

– Отлично вы его осадили, Владимир Николаевич, - сочувственно говорил Ашанину мичман Лопатин, когда все офицеры в полночь возвращались на катер.

– Ловко вы задали ему "ассаже"!
– одобрял и гардемарин Кошкин, - а то эта скотина слишком много воображает о себе!

На следующее утро, когда доктор с Ашаниным собрались ехать на берег, старший офицер подошел к Ашанину и позвал к себе в каюту.

– Садитесь, - проговорил он, указывая на табуретку.

И когда оба они уселись, Андрей Николаевич, видимо озабоченный и огорченный, проговорил:

– Лейтенант Первушин подал на вас рапорт капитану. Что там у вас вышло?

Ашанин рассказал, как было дело и из-за чего все вышло. Старший офицер внимательно выслушал Володю и заметил:

– Положим, ревизор был неправ, но все-таки вы не должны были так резко говорить с ним, хотя бы и на берегу... Худой мир лучше доброй ссоры, а теперь вот и открытая ссора... и этот рапорт... Признаюсь, это очень неприятно...

– Но я был вызван на ссору, Андрей Николаич. Лейтенант Первушин не в первый раз делает мне неприятности...

– Знаю-с... Он вас не любит... А все-таки... надо, знаете ли, на судне избегать ссор... На берегу поссорились - и разошлись, а здесь никуда не уйдешь друг от друга, и потому следует жить по возможности мирно... Я вам об этом говорил - помните?
– еще когда вы поступили на корвет.

– Я помню это, Андрей Николаевич, и никогда ни с кем не затевал ссоры.

– А вот теперь ссора вышла... И этот рапорт!
– поморщился Андрей Николаевич, взглядывая на лежавший у него на столике сложенный лист белой бумаги.
– Я должен его представить командиру... Знаете ли что, Ашанин?

– Что, Андрей Николаевич?

– Не лучше ли вам извиниться перед Первушиным, а? А я бы уговорил и его извиниться. Тогда бы и рапорт он взял назад... Я вас прошу об этом... Я понимаю, что вам неприятно извиняться первому, тем более что виноват во всем Первушин, но пожертвуйте самолюбием ради мира в кают-компании... А я даю вам слово, что Первушин больше не позволит себе неприличных выходок... Я с ним серьезно поговорю... Сделайте это для меня, как старшего вашего товарища... И, наконец, к чему беспокоить капитана дрязгами? У него и без дрязг дела довольно.

Андрей Николаевич был, видимо, огорчен этой историей. Он боялся всяких "историй" в кают-компании и умел вовремя прекращать их своим вмешательством, причем влиял своим нравственным авторитетом честного и доброго человека, которого уважали в кают-компании. До сих пор все шло хорошо... и вдруг ссора.

И Андрей Николаевич так убедительно и так мягко просил, что Володя, наконец, уступил и проговорил:

– Извольте, Андрей Николаевич. Ради вас я готов первый извиниться...

– Вот спасибо, голубчик! Вот это по-товарищески!

И, просиявший, он крепко пожал руку Ашанина.

– Но только я извинюсь, так сказать, формально, а в сущности я все-таки не могу уважать Первушина...

– Это ваше дело. Быть может, многие его не уважают... Но только не следует показывать этого... Бог с ним. Он, вероятно, и сам понимает, что не ко двору у нас, и, может быть, уйдет... А пока не надо ссор... не надо...

Через полчаса после того, как Андрей Николаевич поговорил наедине и с Первушиным, Володя извинился перед ревизором и тот перед Ашаниным. Они пожали друг другу руки, хотя оба в душе остались непримиренными. Но зато Андрей Николаевич сиял и, вернувшись в свою каюту, изорвал на мелкие кусочки рапорт и бросил их в иллюминатор.

С этого дня Володя стал пользоваться особенным расположением Андрея Николаевича.

Двойка уже с четверть часа как дожидалась у борта, и доктор с Володей, наконец, уехали на берег.

III

Небольшая двуместная коляска, заказанная еще накануне в гостинице, запряженная парой небольших, крепких лошадок, дожидалась у пристани.

К некоторому изумлению доктора и Ашанина, на козлах сидел весьма приличный господин пожилых лет - по наружности англичанин или американец - в цилиндре на голове и с сигарою в зубах.