Чтение онлайн

…А посему — незачем домой идти!

А если не домой, то куда? Куда до сих пор несла она все свои горести и жалобы, кого о милости просила, с кем радостью делилась, когда Сладушка родилась? К кому и до сих пор приходят молодые с любовными клятвами? К кому несут за благословением младенцев? Кому отдают щепотку пепла от погребального костра — чтобы путь в неведомое легок был?

К Двуликой!

В священных рощах — тишина, покой. Вода в священном источнике такая вкусная… Двуликая ни торопить, ни окрикать не будет — все выслушает, все поймет! А может, и выход подскажет, знак даст?

От ожидания встречи с Двуликой у Олени даже на душе посветлело как-то, горе словно бы отхлынуло, давая отдых наболевшему сердцу. Правда, главное капище Оленя не любила: жрицы там больно строгие, следят пристально, а золото на идоле так и сверкает: глаза слепнут, смотреть на него! И присутствия Двуликой там не чувствуется. И вода в роднике какая-то обычная, с железистым даже привкусом… А в малых капищах — славно, иные из них даже и без жриц обходятся, стоят себе одиноко!

Но до ближайшего даже из малых капищ — пол дня шагать! Едва ли засветло доберешься, а уж домой — разве что завтра, к полудню. Хотя — быть может, так и лучше будет? Ночь провести у ног Двуликой — бояться в капище даже ночью нечего, злые люди и дикие звери в священные рощи не забредают! А дома ее все равно никто не ждет.

Под одинокой сосной в поле набрала Оленя хвои и шишек — высоко до ветвей, не добраться, хоть и положено приносить хвою свежую! — ну, да простит ее Ледея… Недалеко от рощи с яблоньки-дичка натрясла полный подол яблок.

В рощу вошла — сначала Ледее поклонилась, шишки да хвою на камень положила, снова поклонилась, коснувшись лбом земли. Но долго в оскаленный лик смотреть не стала: рано еще Сладушку поручать заботам Смерти! К Живее шла Оленя, с Живеей говорить хотела! Высыпала яблочки на камень, два самых румяных — вложила в широко раскрытые глаза идола, чтобы яснее видела ее матушка-Живея. Отпила воды у родника, умылась… И заплакала.

Старики говорят, что к каждому младенцу новорожденному, стоит в первый раз ему голосок подать, подплывают невидимками Доля Сладкая в золоченой лодочке и Доля Горькая в дырявом корыте. Подплывут, посмотрят на младенца, одарят: кто чем горазд. А вот дальше… Может Доля Сладкая с ним на всю жизнь остаться, и тогда Доля Горькая и подступиться не смеет. Может Доля Сладкая покинуть на время своего подопечного — и тогда Доля Горькая спешит воспользоваться своим мигом, жизнь человеку испортить, пока Доля Сладкая не вернулась и всю ее порчу не свела на нет! Но бывают такие несчастливцы, кого Доля Сладкая сразу после рождения покидает навсегда… И тогда уж Доля Горькая над ними от души куражится!

На Оленю Доля Сладкая взглянула мельком да коснулась слегка: красотой одарила — и в тот же миг навсегда позабыла! Матушка с батюшкой бедно жили в низкой землянке, разделенной на две клетушки: в клетушке побольше — корова стояла, в клетушке поменьше — хозяева с дочерью… Все детство Оленя в одной рваной рубашенке по земляному полу проползала, ели кашу да толченку, месяцами хлеба не видели, а все ж — любая бедность лучше, чем сиротство!

Осиротела Оленя четырех годков отроду, когда прошла по их краю Черная Хворь. Ни людей, ни скотину не щадила болезнь, умерли батюшка с матушкой, коровушка пала, и сама Оленя долго хворала, но отчего-то выжила, хоть и не на радость… Хорошо, еще кто-то в селе уцелел, позаботились о ней, несмышленой, к родне — к брату матушкиному — в чужое село отвезли!

Дядя Поплеша и тетя Одарка приняли ее без особой радости — кому ж лишний рот в радость? — но все же приняли. А уж как Оленя их любила, как благодарна была, как старалась для них — чтобы не просто веленое исполнить, но заранее все их желания угадать! И дочку их, Маршу, как родную сестрицу чтила и нежила. Каждый кусок, в том доме съеденный, каждую тряпку сношенную отрабатывать приходилось, но Олене и это в радость было: работы она не гнушалась, на здоровье тоже жаловаться не приходилось… Так годы шли, Оленя с Маршей заневестились, их уж и в хоровод принимать начали, и парни стали на них заглядываться, венки дарить.

Соперничества между девушками особого не было: поровну доставалось им и внимания, и венков, и песен под окошком, благо парни те за разным охотились, каждый выбор свой по своей мечте определял.

Марша белоручкой выросла, но Поплеша с Одаркой для единственной дочери приданое богатое скопили, а поскольку не было сынов у них, то не на сторону собирались Маршу отдавать, а сами в своем печище зятя принять готовились.

Оленя бесприданницей была, но столь умела и трудолюбива — с такой женой лет за пять на пустом месте крепкое хозяйство поставить можно!

Некрасива была Марша: мала, черна, большерота, как галчонок, но при том — взгляд дерзкий, нрав веселый, речь бойкая, с такой женой вовек не соскучишься, не закиснешь, а уж песню заведет — сердце радуется!

Оленя хороша была на диво… Нежна, величава — будто лебедь белая! Личико — розан свежий, росой умытый! Коса — живое золото: толщиной — в руку, а длиной — чуть не до пят! Нравом — кроткая, сердцем — отзывчивая, лишнего слова поперек не скажет…

Не было между девушками соперничества, пока к старосте племянник из города не приехал, Искоркой звали — видно, за рыжие волосы — потому как характером не искристый был: молчаливый, ходил неспешно, в хоровод не вступал, песен не пел. Хотя — с охоты не случалось с пустыми руками возвращаться! Да и в кулачном бою никому не уступал, местные парни быстро отучились задирать его.

Приглянулся Искорка Марше.

А Олене — полюбился, да так, что на край света пошла бы за ним, сердце из груди отдала бы, если бы только попросил!

Искорка быстро приметил, какими глазами смотрят на него «сестрицы»: Марша улыбалась зазывно, Оленя краснела до слез… Быстро растерял Искорка все свое безразличие: стал на посиделках являться, чего прежде не случалось за ним, стал у захожих торговцев ленты яркие покупать и в венки вплетать, и венки им дарил — обеим. Словно решить не мог, какая же ему больше по сердцу!

Марша все от жизни легко принимала, все ее забавляло, вот и теперь, с Искоркой, тоже. Брала от него венок и говорила Олене:

— Пусть на обеих сразу женится! Я к тебе ревновать не стану. Ты будешь хлеб печь, кашу варить, птицу щипать, коров доить, в избе мести, ну, а я… Песнями вас тешить буду, на печке лежа!

У будинов можно было брать в дом по две, по три жены, — сколько прокормишь! — хотя, конечно, более четырех даже князья не брали, нехорошо считалось. Первой жене, «большухе», особый почет, вся власть в доме. Остальные — «молодшие» — у нее в подчинении. Но все же после первой свадьбы полагалось несколько лет с одной женой пожить — не бывало так, чтобы на двух сразу женились!

Оленя готова была ждать своего любимого столько, сколько потребуется, жизнь научила ее терпению. Но второй женой быть она не могла… Она могла быть только единственной! Так и сказала Искорке, а он — не поперечил, улыбнулся, обнял ее! Оленя то единственное объятие за признание приняла и столько радостных надежд перед ней заискрилось! Перед Маршей только чувствовала себя виноватой, плакала даже по ночам, в неблагодарности себя корила.

…Их сельцо ближе всех к Большому Болоту стояло: на Болоте волколюды не так, как в Лесу, лютовали, хотя, бывало, и туда захаживали — Большое Болото все же частью Леса было, деревья там росли, зверушки бегали, особенно — когда ягодам созревать пора, много зверья тогда на Болото приходило, и охота там была — как нигде в княжестве! Опастности, конечно, были: в трясину провалиться или того же волколюда встретить, но все ж — на так, как в Великом Лесу, где больше двадцать шагов не пройдешь, а добыча — много богаче, чем в других местах, еще доступных людям. Поохотиться на Большом Болоте — особым удальством считалось. С дальних мест собирались лучшие охотники, уходили на Болото группками, на несколько ночей. А возвращались — грязные да голодные, но с добычей в кровавых заплечных мешках. Прежде, чем домой отправляться, останавливались в ближайших к Болоту селах: в баньке попариться, отдохнуть да отъесться, да птиц битых ощипать, да кабанье и медвежье мясо покоптить, да пушных зверьков выпотрошить и мех к обработке подготовить. Селян за гостепреимство охотники хорошо одаривали. Ну, и к девушкам, конечно, от делать нечего приглядывались! А кто ж не рад будет за удачливого охотника дочку отдать, коли молодцу приглянется? И на чужую сторону можно, если не единственная!