Чтение онлайн

Он видел и чувствовал, что каждый контрвопрос женщины вселяет в него всё больше уверенности в том, что более надёжного человека для осуществления своих планов ему просто не найти.

– Вы что замолчали?

– Ещё раз пытаюсь проанализировать, правильно ли я делаю, что посвящаю вас в свои планы, – честно признался гость. – В общем, дело обстоит так, Анастасия Ильинична: сейчас наложен запрет на смертную казнь, и думаю, что этих женщин и детей непременно интернируют в какие-нибудь спецлагеря нашей необъятной страны, где все они будут обречены на медленную голодную смерть. Я хочу с вашей помощью спасти их…

– Каким образом?

– Я пока и сам не знаю, но один из приблизительных вариантов я могу назвать – оформлять интернированным поддельные документы и отпускать их на волю.

У женщины округлились глаза. На мгновение воцарилась пауза, после которой она сдавленно прошептала:

– Ваня, ты в своём уме?

– Абсолютно!

– Но ведь тогда тебя самого могут репрессировать, если кто-нибудь дознается…

– На то, что я оформлю вашему сыну поддельные документы, вы реагировали совсем по-другому, – холодно ответил Жогов.

Женщина опустила глаза.

– Я должна подумать, – после некоторого молчания сказала она.

– Я не возражаю.

– А тебе не жаль себя, Ваня?

– Что? – не понял полковник.

– Тебе не жаль ввергать себя в такую авантюру и за собой тянуть других? Ведь в случае обнаружения подложных документов тебя… – она сделала паузу и затем добавила: – … и меня, в том числе, объявят врагом народа!

– Ах, вот вы о чём!

– Да, конечно! Я не в том возрасте, чтобы жить по легенде о Прометее, да и тебе не советую!.. За такие дела с твоей груди быстренько слетит звёзда Героя!

Жогов с сожалением посмотрел на неё и горько усмехнулся.

– Жаль, что мы не поняли друг друга! Пишите письмо Николаю, а я постараюсь оформить на него документы и вернуть его в ваши объятия живым и здоровым, – он посмотрел на часы и добавил: – В моём распоряжении осталось всего двадцать минут, и я больше не буду вас отвлекать от дела ненужными и бездарными разговорами…

Он отвернулся к окну, взяв в руки чашку с чаем и оставив женщину наедине с листком бумаги для письма сыну. Через секунду у него за спиной раздался тяжёлый вздох, он обернулся и увидел пристальный взгляд женщины, в котором слились и боль, и испуг, и смятение…

– Каждый, кто отдал свою жизнь на этой войне в борьбе с фашизмом, достоин называться Прометеем, ибо погибли они за других, за тех, чей огонёк жизни ещё не загорелся, – тихо сказал он. – И вы правы, Анастасия Ильинична, я далеко не легендарный герой, но мне довелось недавно узнать о человеке, с которым не могли бы сравниться и миллионы Прометеев, и моя звёзда Героя перед ним ничто… не смотря на то, что я ей дорожу!

– Кто это? – несмело спросила женщина.

– Януш Корчак!.. Его настоящее имя Генрик Гольдшмит. Это поляк – врач, педагог и писатель. Он погиб в газовых камерах Треблинки, в Варшавском гетто, вместе со своими воспитанниками, – тихо и размеренно говорил полковник. – Я был тогда в СМЕРШе второго Белорусского фронта, когда мне довелось инспектировать дела узников Варшавского гетто… Там я и наткнулся на дело шестидесятичетырёхлетнего старца с очень интересной судьбой: он был писателем, врачом и педагогом, создавшим за свою жизнь немало сиротских домов и интернатов. Он защищал права детей-беспризорников в судах, лечил их и написал о них множество книг… Но больше всего меня потрясла его смерть, – понизил он голос. – Эсэсовцы предоставили Корчаку возможность остаться в живых, но он не бросил своих воспитанников, а их насчитывалось на тот момент более двухсот детей, и шагнул за ними в газовую камеру! Нашлось даже несколько очевидцев из военнопленных, которые работали в крематории Треблинки. Они рассказали, что этот славный пожилой поляк постоянно успокаивал детей и рассказывал им сказки… до самой смерти!.. Когда же двери душегубки были открыты после казни, то эсэсовцы увидели, как мёртвые дети обнимали его!.. Да-да, они даже мёртвые обнимали его! Это ли не образец отеческого отношения к детям?!.. Да он мог заменить собой любую мать! А вы?! – резко повысил он голос. – Вы?!.. Я думал, что вы настоящая мать!.. – с горечью закончил он.

Жогов поднялся из-за стола и направился в коридор. Одевшись, он вернулся в кухню. Женщина сидела более чем в подавленном состоянии.

– Я оставляю вас, так как у меня больше нет времени, а завтра я пришлю к вам своего человека за письмом, – холодно отчеканил её гость. – Прощайте!

Он ушёл, а она ещё долго сидел за кухонным столиком и неподвижно смотрела пустым взглядом на чистый лист бумаги…

**** **** ****

На улице свежий морозный воздух немного остудил разгорячённый пыл полковника, но чувствовал он себя прескверно. Всеми своими органами осязания он чувствовал, что не имел права так разговаривать с пожилой женщиной. «В конце концов все под одним небом ходим, – размышлял он, возвращаясь к себе в отдел. – И она вправе поступать так, как захочет!.. К тому же то, что я предложил, – очень опасно! И в случае провала она предстанет перед судом как враг народа!.. Да, это очень опасно!.. – продолжала сверлить его мозги навязчивая мысль. – Из-за детей!..» Он внезапно остановился посреди улицы и, глядя перед собой пустым взглядом, пробормотал:

– Из-за детей, которые тоже по какой-то дикой нелепости приравнены к врагам народа!.. Это дети-то?!.. Двух-, трёх- … пятигодовалые – враги народа?!

Только сейчас он осознал весь смысл абсурдного приказа по уничтожению целой армии ни в чём не повинных детей. Перед его глазами предстали беспризорные голодные дети разрушенных городов и сожжённых дотла деревень Украины, Белоруссии, Прибалтики, а также городов Европы… Об этом нельзя было вспоминать без содрогания. И вот странное дело: Жогов подумал о том, что вряд ли кто-нибудь из его сослуживцев по работе стал бы так переживать из-за какого-то там очередного приказа. Мало ли за войну погибло людей, в том числе и детей? Нет, не мало! Сердца людей ожесточились и, если, вдобавок, они знают, что «нулевой» приказ касается детей, родившихся от гитлеровцев, то вряд ли у кого из них шевельнётся в душе жалость к ним.

– А тебе, полковник, больше всех надо, что ли? – пробубнил он себе под нос и тут же без промедления ответил: – Надо!.. В Дрездене, Мюнхене и Берлине мы спасали из разрушенных домов от огня немецких детей и юношей «гитлерюгенда», которые, кстати говоря, стреляли в нас, но мы оставляли им жизнь!.. А на своей земле детей, родившихся от наших же женщин, мы должны извести, как ненужный приплод котят… Где же логика? В чём они провинились?!..

Он шёл, а мысли, подобно древоточащему жуку, буравили его мозг. Нет, он не собирался свернуть с намеченного пути. Напротив, Жогов теперь твёрдо вознамерился предотвратить, пусть даже частично, кошмарные последствия нелепого, до полного идиотизма, приказа… Он вдруг почувствовал себя необыкновенно легко: ведь его жизнь снова приобрела смысл. Ну, а то, что он так некорректно обошёлся с пожилой женщиной… так ведь только ничего не делающий дурак, для которого всё едино, не совершает ошибок.

Весь остаток дня, работая в своём кабинете, он обдумывал, как и где разыскать надёжных людей для осуществления своих планов. И таких людей он нашёл! И как это ни странно, первым таким человеком стала Сашко Анастасия Ильинична, с которой, как считал полковник, он так непорядочно обошёлся. Утром следующего дня она встретила его у подъезда дома, где располагался его отдел. В дверях стоял часовой и без пропуска никого не впускал, так что женщина уже успела порядочно продрогнуть, однако при встрече с Жоговым она забыла о холоде.

– Ваня, – по-матерински обратилась она к нему, забыв поздороваться, – я вчера долго думала… Я согласна!

Поглядев на часового, полковник мягко взял женщину под руку и жестом предложил ей отойти в сторону, подальше от посторонних глаз и ушей. Она поняла его жест.

– Вы знаете, Анастасия Ильинична, а я почему-то верил… в глубине души я очень верил в вас, что вы всё-таки согласитесь помочь мне, – улыбнулся ей мужчина. – А за вчерашнюю резкость вы меня простите… пожалуйста!

– Если бы не твоя эмоциональная тирада, то, возможно, ты, Иван, не смог бы меня так убедить! Так что никаких извинений, – тоже отвечая ему улыбкой, с независимым достоинством отреагировала она. – Ты прав!.. И правильно сделал, что пришёл ко мне. Я женщина пожилая и не только своих детей вырастила, но и как педагог воспитала уже не одно поколение. Грех мне, старой, на склоне своих лет чего-то бояться. К тому же, даже, невзирая на преклонный возраст и законы жизни, охота сделать что-то великое, – она подумала и добавила: – Пусть даже об этом никто и никогда не узнает… А по правде говоря, Иван, мне, старухе, просто охота быть по-настоящему востребованной и быть полезной. Учить иностранным языкам студентов – это в моей жизни уже было, а вот спасать человеческие… к тому же детские жизни – это… можешь располагать мной, как тебе угодно! – твёрдо закончила она.

Жогов, не скрывая своего удовлетворения, смотрел на неё своим немигающим взглядом и молча продолжал улыбаться.

– Ты что молчишь, Иван? – обеспокоенно спросила она, глядя ему в глаза. – Может, я сказала что-то лишнее, и ты уже успел передумать?

– Нет, нет, что вы, Анастасия Ильинична! – взволнованно отмахнувшись, ответил полковник. – Просто, глядя на вас, я радуюсь, что в вас не ошибся. Сейчас я выпишу на вас пропуск, а завтра после обеда вы придёте ко мне с документами, напишете заявление, и я проведу вас через канцелярию своим секретарём – переводчиком!