Чтение онлайн

Один из спящих солдата, проснулся, зевнул, потянулся и начал набивать свою коротенькую, закопченную трубку.

Затянувшись раза два-три, он, очевидно, почувствовал себя совершенно посвежевшим, положил зажженную трубку в карман, встал, взял с козел свое ружье и принялся вытирать его душистым маслом и грязной тряпкой, напевая в то же время одну из многочисленных веселых песенок, бывших в то время в ходу во французской столице.

Но пение его вскоре было прервано целым потоком недовольных замечаний со стороны его товарищей, и в особенности тех, покой которых он нарушил.

– Да замолчи ты, канарейка! – воскликнул один.

– Я бы проспал до смены, – проворчал другой.

– Убирайся ты ко всем чертям! – закричал третий.

– Только что начал видеть во сне мамзель Терезу, и вдруг он будит меня своей проклятой республиканской песней! Пусть он за то попотчует нас всех табаком, братцы!

– И вовсе это не республиканская песня! – протестовал певец, продолжая полировать свое ружье. – Ты знаешь, какой я верноподданный. Я как де Фавра – роялист пуще самого короля!

– Не республиканская? Что ты скажешь, сержант? По-моему республиканская. Да вот спросим арестанта; он – якобинец, ему лучше знать.

– Не могу добиться от него, ни слова. Я уж предлагал ему вчера и табак, и вино, и водку, пока вы тут храпели, и он мне даже спасибо не сказал. Ишь, бедняга! Он должно быть не в своем уме.

– Ты бы не то еще сказал, если бы видел, как мы брали его вчера: и слеп, и глух; шарит себе руками по мостовой и кружится на одном месте, точно собака, перед тем как лечь. Однако, сильный же какой! Ведь он совсем было вырвался от нас, от меня, Ленуара и Бутена, как от малых детей; а потом сам прибежал на прежнее место, и когда мы взяли его, пошел с нами тихо, как ягненок.

– А чем он был вооружен? Он не дал бы себя взять, если бы ему дали хороший штык в руки.

– Ничем; ни даже зубочисткой. Я и не верю, чтобы он был из «красных»; оттого-то мне и жаль его. Верно, будет та же старая история.

– Как так старая история?

– А так вот: составят протокол, спросят, что может подсудимый сказать в свое оправдание? Молчит! Сейчас направо кругом, марш! Десять рядов, шелковый платок на глаза, залп и – трах! не успеет еще дым рассеяться, как уж его поминай, как звали!

– Разве он не дрался? А как же капрал Крокар говорил, что видел его на баррикаде.

– Капрал Крокар – дурак. Они не успели и построить-то баррикаду. Я готов побожиться, что «красные» вовсе не хотели драться, после того как мы вытеснили их с площади.

Должно быть, они знали, что у старого «Людоеда», два шестифунтовых в запасе.

– А нам так горячо пришлось на улице Вязальщиц; правда, нас было всего унтер офицерский караул и это случилось совсем неожиданно. Улица узкая, однако, мы держали твердый фронт, отступая уступами. Счастье еще, что они не засели в домах. Нет хуже этого в уличном бою, братец. Какая-нибудь баба и может тебе попасть в маршала.

– Ну, уж у меня бы несдобровать этой бабе. Нужно поджигать дома, вот и все. Этот ваш первый залп и разбудил нас в казармах. Вы, я думаю, слышали, как у нас трубили сбор?

– Нам не до того было. Эта вот моя женка немало задала мне работы. Ишь, как блестит, как маслом-то смазал! Ну, уж и я не давал маху, братец. Прицелишься, смотришь, и еще один валится! У меня была дюжина зарядов в сумке, и я думаю: ни один не пропал даром.

– Отчего же неприятель не зашел вам в тыл с другого конца улицы?

– Э! мы бы обернулись к нему лицом и продержались пока бы вы не пришли к нам на выручку. Фландрский-то полк, я думаю, может драться и с тылу.

– С фронта, с фланга, с тыла, как угодно. Нам это нипочем. В сомкнутом ли, в рассыпном ли строю, в колоннах или разомкнутые, все равно, хоть вверх ногами, если хочешь. Не в этом дело, я говорю, что это была просто рекогносцировка. Оттого-то мы и взяли этого беднягу так легко. Правда, он убежал от своих и прямо к нам в руки, но ведь там была не одна сотня санкюлотов на расстоянии всего пистолетного выстрела, и им не трудно было бы отбить его у нас.

– Санкюлоты ничего не смеют против регулярных. Дай мне роту фландрского полка, и я тебе дочиста вымету всех «красных» из Парижа. Уж не стану просить ни телохранителей, ни швейцарской гвардии, ни одного взвода!

– Однако старый Безанваль отказался двинуться с места без орудия; а он, я думаю, знает дело не хуже тебя. Эти штатские страсть не любят пушек. Знают, что тут зонтиком не прикроешься!

– Однако мы обошлись и без артиллерии. Вы заняли после нас то место, где мы дрались; я думаю, нашли немало убитых.

– Чисто было сделано, что и говорить, а только неприятель успел убрать большую часть своих убитых, благодаря этим ведьмам-торговкам. Они образовали фронт и прикрывали отступление не хуже любого гренадерского полка!

– У! Бабы страсть как дерутся, если их разгорячить! Из них вышли бы солдаты, каких лучше и не надо, только невозможно командовать ими. Вы верно нашли этого приятеля среди баб? Они ведь любят таких: большой, видный из себя, сильный и глуп, как котёл.

– Нет, он был совсем один и все шарил чего-то по земле. Как увидел нас, бежит к нам и хочет что-то сказать, и не может; разевает рот, задыхается, лицо все перекосило; вот он у нас уж двое суток в караульной, а кажется и слова не промолвил.

– Давай-ка, попробуем его опять…

Но в эту самую минуту послышался топот лошади, потом оклик часового у ворот и команда «караул вон!». Люди схватились за оружие, выровнялись, отдали обычную честь приехавшему осмотреть их пост офицеру и поспешили обратно в караульный дом, не или, лучше успев вызвать всем этим шумом и суматохой из оцепенения своего пленника. Впрочем, он перестал уже служить предметом общего интереса. Жизнь солдата так полна постоянных и быстро сменяющихся приказов, что все внимание его должно быть обращено на ближайшее будущее. Несколько слов, сказанных сержантом, обратили мысли каждого из них на предстоящее им немедленное передвижение – известие с радостью принятое всеми.

– Живее, ребята. Надевай ранцы! Смирно! Капрал Крокар, назначь четыре ряда для конвоирования арестанта, ты отвечаешь мне за него. Караул, ряды вздвой! Марш!

И не прошло пяти минут, как караул быстро шагал уже на соединение со своим полком, получившим в это утро приказание идти в Версаль.

Среди всеобщего переполоха, произведенного последними беспорядками, и опасений даже за личную безопасность королевской фамилии, люди, знавшие о враждебном настроении столицы, и понимавшие к чему оно может привести, думали не столько о наказании виновных, сколько о мерах, необходимых для безопасности августейших особ, против которых и были направлены эти беспорядки. Что касается до Людовика XVI, то он, со своей стороны, готов был оставить дворец без всякого прикрытия и продолжал бы охотиться, есть и пить, чинить и делать замки с непонятным спокойствием, совершенно необъяснимым в такое время, когда в каких-нибудь трех милях оттуда волнующаяся чернь шумно требовала его крови. Если его природная беспечность и леность и делала его равнодушным к собственной безопасности, то, тем не менее, удивительно, что он, как любящий муж и нежный отец, совершенно игнорировал опасность, угрожавшую его семейству.