Волчица
Шрифт:
Патер подумал на минуту, что молодая девушка лишилась рассудка; но сквозь неясный серый свет наступающего утра, он мог рассмотреть черты ее лица, в которых виднелась твердая воля и полное сознание, а не преувеличенная, напряженная серьезность сумасшедшего.
– Иди сюда, дочь моя, – сказал он, вводя ее в пустынный боковой придел; – здесь нас никто не услышит, и ты можешь рассказать мне все, как на исповеди.
Розина рассказала о своем пленении, о своем аресте, о своем притворном сне; рассказала, как она узнала о заговоре рыбных торговок и их кровавых замыслах, направленных против королевы; она дала понять отцу Игнатусу, что за нею следит одна из самых ярых революционерок, которая ждет ее в эту минуту у церковных дверей, и умоляла его помочь ей скрыться и пройти на Версальскую дорогу.
Патер достал из-под рясы небольшую чернильницу, перо и клочок бумаги, и при неясном свете лампады написал несколько строк одной из камеристок королевы, по-видимому, настолько незначительных, что не могли возбудить ничьего подозрения, он просил только допустить молодую девушку во дворец, чтобы снять фасон нескольких платьев, заказанных из Парижа, и одобренных гражданами, как последнюю моду.
– Скажи только дежурному офицеру, что записка эта от отца Игнатуса, и он тотчас же проведет тебя по отдельной лестнице. Дочь моя, ты идешь по святому делу, и небо направит стопы твои. А теперь, ступай за мной.
Он провел Розину в низкую дверь, свидетельствующую о страшной участи монахинь, обреченных, за нарушенный обет, нести пожизненное покаяние в живой могиле, вниз по винтовой лестнице, в длинный склеп, где на транспаранте живо изображалась страшная сцена земных страданий Спасателя, и отворив заржавленную железную решетку, поднялся вместе с ней по нескольким поросшим мхом ступенькам в монастырский сад, где птицы радостным щебетаньем восхваляли уже Творца за наступившее утро. Благословив ее, отец Игнатус выпустил Розину в узенькую калитку, и она очутились на улице, отстоящей, по крайней мере, на четверть мили от главного входа в церковь.
Розина в первый раз в жизни ощутила радостное чувство свободы, после испытанного ею гнета грубой силы, свободы, дорогой особенно в эту минуту, когда так много зависело от ее усилий. – Скажите Пьеру, что я цела и невредима, были последние слова, сказанные ею отцу Игнатусу, когда он затворял калитку, и молчаливое наклонение головы, служившее ей ответом, успокоило ее больше всяких уверений. Она знала, что может вполне положиться на доброго патера, и чуть не вприпрыжку двинулась в путь с тем радостным чувством возбуждения, которое является реакцией после сильного упадка духа, но за которым, увы! часто следует новое разочарование.
– Ведь до Версаля едва четыре мили, – говорила она себе. – Я благодарю Бога за свое деревенское воспитание и крепкие ноги. Благодаря им, мне понадобится на это, самое большее, четыре часа. Не надо унывать! Я скорее умру, чем уступлю!
А Волчица, дожидаясь у паперти Божьей Матери всех скорбящих утешения и радости, от своей доли которых она давно уже отказалась, дрожала от холода и усталости с упрямой насмешкой, но в то же время и тайным томлением поглядывая на высокий крест, позолоченный уже первыми лучами утреннего солнца, смутно, но с грустью и горечью задавая себе вопрос: есть ли где мир на земле и в чем, наконец, правда, живо, томительно сочувствуя той грешной души, о которой она читала, слышала или думала когда-то, обреченной безнадежно томиться у ворот рая, ища мира и покоя и не находя его нигде!
Глава двадцать первая
Пройти четыре мили пешком не представляло особенной трудности для девушки, выросшей в Бретани и перенесенной потом в леса Рамбуйе. Миновав заставу, и с наслаждением впивая в себя первые глотки чистого загородного воздуха, Розина вряд ли сознавала всю тяжесть предпринятого ею труда. Только, когда утреннее солнце стало печь ее незащищенную голову, когда дурные мостовые разбили ее тонко обутые ноги, когда голод, долгое бодрствование и все перенесенные треволнения стали оказывать свое расслабляющее действие, ее посетила страшная мысль: а что если она не вынесет этого кризиса, если силы оставят ее в решительную минуту – и она лишится чувств, здесь на дороге, под тяжестью своей страшной тайны?
Глаза ее болели от яркого солнца, она задыхалась от пыли, изнемогала от голода, жажды и усталости, близкой к обмороку; холодный пот уже выступил у нее на лбу, а Версаля даже и не было видно. Еще две мили! Миля и три четверти! Полторы! Это все равно, что сорок. Голова ее начала кружиться, колени подкашивались. Пресвятая Богородица, помоги ей! Только этот один раз, и никогда, никогда больше, ни в этом, ни в будущем мире!
Ведь не захочет же Матерь Божия посмеяться над ней, думала бедная Розина, а между тем – разве не насмешка, что в эту самую минуту послышался барабанный бой, мерный шаг солдат – и, обернувшись назад в невыразимом страхе и отчаянии, молодая девушка увидела столб пыли, обозначающей шествие целого отряда пехоты по открытой, пустынной дороге.
Силы окончательно изменяли ей; она уже не шла, а едва-едва тащилась вперед. Как же ей держаться впереди солдат, несмотря на их мерный, нескорый шаг? Единственным спасением казалось – укрыться в придорожной канаве, как загнанный охотниками зверь, с которым мы уже прежде сравнивали ее, в надежде остаться незамеченной проходившим отрядом.
Измученная, полумертвая, но с нервами напряженными от страха до последней крайности, она забилась в свою засаду и прислушалась. Барабанный бой прекратился, мерный шаг слышался все ближе и ближе, уже можно различить шум голосов, звон оружия и сиплые слова команды. Потом, возглас – торопливые шаги – загорелое лицо и два блестящих глаза, заглядывающие прямо ей в лицо – громкий смех – она найдена!
Французский солдат обладает хищным взглядом сокола. Не столько ради исполнения долга, сколько по какому-то инстинкту, он исследует каждый вершок земли, лежащей перед ним, каждый куст, каждую канаву. Он обладает какой-то особой способностью, острее слуха и зрения, благодаря которой не пропустить ни одной заблудшей курицы, могущей служить ему на ужин, ни связки забытой соломы, ни неподобранных прутьев – для постели и бивуачного огня. Трудно предположить, чтобы он не заметил хорошенькой, черноглазой девушки, спрятавшейся в канаве на его пути.
– Это что такое? – воскликнул загорелый молодой юноша из Турени своему соседу, воину, закаленному в боях Людовика Великого, заметив женское платье, которое редко может избежать внимания юноши, будь он в военном мундире или нет. – Юбка, клянусь всеми святыми, и в ней хорошенькая женщина! Я обязан рекогносцировать и расчищать путь. Я сейчас приведу ее сюда.
– Юбка! – с презрением повторил его старый товарищ. – Если бы еще винный погреб или, по крайней мере, маркитанка с трёхгалонным бочонком за спиною, тогда так! Брось ее, Антуан. Они все на один манер, не стоит и руки марать! Я бы ни за одну из них не отдал четвертки табаку!
Но старый ворчун далеко еще не успел прийти к этому, нелестному для прекрасного пола, заключению, как его юный товарищ уже вытащил Розину из ее засады и старался ободрить ее усиленными любезностями, встречавшими с ее стороны очень нерадушный прием.
Не успела она, однако обратиться к начальнику части, или, по крайней мере, к сержанту, который тотчас же выступил вперед, чтоб осмотреть неожиданную добычу, как в средине колонны произошло какое-то замешательство, послышался крик, брань и возня, и закованный в кандалы Пьер вырвался на свободу от сопровождавших его людей, оттолкнув одного, свалив с ног другого и бросился на выручку любимой женщины, с такой силой дергая свои наручники, что они, казалось, должны разлететься в куски.