Чтение онлайн

– И я ума не приложу, – сказал Гуров с прорвавшимся раздражением. – Петр Орлов приложил бы нас сейчас, заметив, что, возможно, нечего прикладывать! Не знаю, Стас. А строить гипотезы при остром дефиците материала для строительства мы с тобой не приучены. Поэтому у меня к тебе такое предложение: давай на полчаса-час отключимся от мыслей о расследовании. Дадим мозгам немного передохнуть. Иногда это помогает. И еще: ты голодный?

Крячко уставился на Гурова с непритворным изумлением.

– Господь милосердный, – усмехнулся он, – надо же, начальство вспомнило, что у подчиненного с раннего утра маковой росинки во рту не было. Что это с тобой случилось, Лева? Острый приступ абстрактного гуманизма?

– Так и начальство тоже не воздухом питается, – ответно улыбнулся Гуров. – Жуть как есть хочется! Тем более после заплывов, пешеходных прогулок и прочих физических упражнений на вольном воздухе. Пока Загребельного дожидаемся, как раз успеем перекусить, я тут с господином Харцилевичем договорился. Разносолов и деликатесов он не обещал, но накормить нас накормят. Заодно попробуем, чем потчуют пансионеров знаменитой «Палестры», у них же тут собственная столовая. Вон, видишь флигелек во дворе? Нам с тобой туда. Обед был три часа тому назад, но для нас разогреют. Пошли! И ни слова о деле, пока не поедим.

– А они нас тут, случаем, не отравят? – подозрительно спросил Станислав Васильевич. – Представляю я, чем в подобных заведениях кормят!

– Не отравят, – весело рассмеялся Гуров, прекрасно знавший о маниакальной подозрительности "друга и соратника" во всем, что касалось еды. Был у Станислава Васильевича такой безобидный бзик. – А еще я тебя прошу: не подвергай кулинарные таланты местных поваров совсем уж разгромной критике, а то ведь знаю я тебя!

– По-настоящему в Москве, кроме меня, умеет готовить только твоя Мария, – мечтательно произнес Крячко. – Знал ты, Лев, на ком жениться!..

…Не только это знал Лев Иванович. О чем попросить Станислава, он тоже хорошо знал! Но шансов на то, что Крячко воздержится от ехидных замечаний по адресу специнтернатовских кулинаров, было немного. Самому Гурову обед в целом понравился. Без лишних изысков, но вполне съедобно и сытно! Всегда и всюду бы в России так кормили воспитанников разного рода интернатов и прочих заведений подобного профиля, так лучшего и желать не стоит. Но Лев Гуров славился в управлении своей неприхотливостью! Когда Мария уезжала на гастроли, Гуров ленился готовить что-нибудь для себя одного и мог неделями обходиться покупными пельменями, хотя при случае умел блеснуть кулинарным шедевром. Например, было у Льва Ивановича такое фирменное блюдо – кальмар по-корейски.

А вот на привередливого Станислава угодить было нелегко! Не угодили и на этот раз, хоть слопал Крячко все, что было в тарелках, до последней крошки. Но физиономия у него при этом оставалась мрачной.

– Ладно, Лев, – пробурчал он, вставая из-за стола. – Раз ты просил, то я послушаюсь и не пойду объясняться с завпроизводством этой столовой. Спасибо и на том! Но тебе скажу, как родному: съеденный мною шницель правильнее было бы называть тошницелем. Любопытно – из чего они это блюдо готовили? Не из подметки ли? Очень похоже, что из нее.

– Будет тебе брюзжать, – рассмеялся Гуров. – Взял бы вот голубцы, как я, остался бы доволен. Это тебе просто не повезло!

– Го-луб-цы? – В голосе Крячко прозвучала убийственная ирония. – Да я как увидел, что в этом заведении именуется голубцами, чуть не бросился тебя от такого выбора отговаривать. Изволь запомнить, Лева: голубцы – это вовсе не завернутая в капустный лист котлета! Кстати, из чего котлета сделана – особый вопрос…

Гуров почувствовал, что ворчание Стаса каким-то необъяснимым образом действует на него успокаивающе, повышает настроение. Дикое напряжение последних часов, когда он ощущал себя как перетянутую струну, которая вот-вот порвется, стало помаленьку спадать. Умел Станислав Васильевич заставить Гурова улыбнуться. Все правильно, затем и даны человеку друзья!

Сыщики вышли во двор интерната. До пяти часов – времени предполагаемого визита Федора Андреевича Загребельного – оставалось еще пятнадцать минут. Совсем уже низкое солнце золотило косыми лучами верхушки лип и тополей, отражалось в стеклах окон «Палестры». С близкой Битцы тянул влажный прохладный ветерок.

– В одном ты прав, – задумчиво сказал Гуров, – разорваться мы не можем! Поэтому придется посылать на возможное задержание Красильникова наших молодых ребят из резерва управления. Не по душе мне это, но… Впрочем, мы поступим проще. У нас два «УАЗа» и десять человек помощников, даже собачка в наличии имеется. Мне они здесь больше не нужны, разве что Герду на Загребельного натравить, чтобы стал посговорчивее. Поэтому поступим так: разговаривать с Загребельным, когда и если он появится, я буду один. Много ему чести, чтобы им сразу два полковника Главного управления занимались! А ты за это время проведи инструктаж с парнями, выясни через наших в управлении адрес бабули и одну группу к матери, благо ее адрес нам уже известен, а другую – к бабушке. И еще: пусть Орлов свяжется с руководством линейщиков. Приказать он им не может, но у него с тамошним начальством хорошие отношения. Надо переслать в линейные отделы фотографию Красильникова. И пусть их посты на вокзалах и в аэропортах перекроют ему возможные пути ухода, хотя не верю я в то, что Красильников попытается покинуть Москву. Но если он вдруг появится в поле их зрения, пусть цапают его под любым предлогом и срочно связываются с нами. Дай-ка мне сигарету, Станислав Васильевич! Хорошо, что во дворе пусто, напугали мы с тобой тутошний народ, сидят сейчас по норам. Вон под рябинкой скамеечка какая симпатичная! Пойдем покурим после обеда. А как появится господин Загребельный – приступай. Задачи ясны, надеюсь?

– Чего ж тут неясного… А ты, выходит, опять без сигарет? – ехидным тоном поинтересовался Крячко, доставая пачку неизменного «Кэмела» и протягивая ее Гурову.

– Веришь ли, – рассмеялся тот, – купил сегодня с утра и даже не забыл положить в карман! Только не забудь, что водные процедуры, устроенные мне Виталиком, я в костюмчике этом принимал. Какие уж тут сигареты!

Они уселись на симпатичную скамеечку, закурили. Легкий ветерок шевелил листву рябины над их головами, раскачивал ярко-алые гроздья.

– Давай исходить из того, что наши предположения о роли Виталия Красильникова во всем запутанном клубке дел, связанных с «Палестрой», верны, – задумчиво сказал Крячко. – Больше нам исходить все равно не из чего. Ты не опасаешься, что он может повторить свою попытку прямо сегодня? Ведь Екатерина Давиденко на даче одна осталась!

– Нет, не опасаюсь, – ответил Гуров, немного помедлив. – Я тоже думал об этом. Позже – может быть… Завтра, послезавтра, через неделю… Но не сегодня, это психологически невозможно. Он сейчас напуган, расстроен, у парня постстрессовое состояние. Это же тебе все-таки не терминатор какой-нибудь, а парень, которому еще и семнадцати не исполнилось! Ему надо где-то отсидеться или драпать сломя голову. И в любом случае я не смогу организовать для Катюши круглосуточную охрану, у меня нет для этого людей, а нам с тобой не разорваться! Во всяком случае, я предупредил ее, что ей может угрожать опасность. С дачи Екатерине, конечно, хорошо бы уехать. Вот сейчас встречусь с ее папочкой, обрисую ему ситуацию. Пусть либо приставляет к дочке своих мордоворотов из охраны, либо уговаривает ее некоторое время пожить у него. Там, насколько я знаю, настоящая крепость. Красильникову, даже если желание ухлопать Катюшу у него не прошло, там до нее не добраться.

И все же слова Станислава обеспокоили Льва. В глубоких внимательных глазах Гурова появилось тревожное выражение. Он хотел было затянуться сигаретой, но рука его медленно опустилась. Что-то не так было с Катюшей, какая-то недоработка получилась! Где-то он ошибся, недоучел какой-то фактор…

Полковник Гуров терпеть не мог, когда в его мыслях начинали в непропорционально большом количестве появляться неопределенные местоимения типа «что-то» и «какой-то». Лев и у других, и у себя ценил точность и конкретность мышления. Поэтому сейчас у него появилось то противное ощущение, какое бывает, когда застрянет между зубов мясное волоконце, и пока не вытащишь его, ни о чем другом думать не получается.

"Постой-ка, – сказал он себе, – а с чего это я решил, что опасность может угрожать Екатерине только со стороны взбесившегося юнца? Точнее, как раз наоборот, с этой стороны я пока опасности не вижу, хотя здесь тот самый случай, когда лучше перебдеть, чем недобдеть… А вот если с другой стороны, а? И не с одной? Ты же сам предполагал, что Екатерина может оказаться лишь передаточным звеном, одной из шестеренок сложного механизма. Убери из такого механизма пару шестеренок, и разобраться в принципе его работы и в его назначении станет очень непросто! А что, если…"