Чтение онлайн

Из моего письма Вы, дорогой друг, уже догадались, что свои сведения я черпала не только из посторонних источников — они у меня из первых рук. Да, я виделась с синьором Амадео, слышала его выступления и говорила с ним. Вышло это так: граф Фирмиан сказал мне, что Вольфгангу заказана опера и обещан высокий гонорар; опера эта будет поставлена во второй день рождественских праздников. Такого события я пропустить не могла и, сами понимаете, на премьере присутствовала.

Опера называется «Митридат, царь понтийский». Содержание её меня не вдохновило. Лучше бы они предложили молодому композитору задачу более благодарную, чем переложение на музыку этого текста, состоящего в основном из ревности, мщения, любви к родине, семейных раздоров, предательства и благородства. Опера перенасыщена ариями — дань количеству занятых в постановке певцов и певиц. И всё равно, изобретательность и выразительность арий и дуэтов вызывают восхищение, когда подумаешь, что автору оперы всего четырнадцать лет. Публика приняла их на «ура» и требовала повторения «да-капо» [68] почти каждого номера. Во всяком случае, представления «Митридата» прошли с огромным успехом, и юному Моцарту заказали написать ещё одну оперу — для карнавала 1773 года.

Конечно, наш Вольферль по-прежнему остаётся «picollo ragazzo» [69] — по крайней мере внешне, но того «сладкого мальчика», которого венские дамы восемь лет назад едва не задушили в своих объятиях, нет и в помине. Само изменение его высокого мальчишеского сопрано в звучный, хотя временами ещё ломкий мужской тенор, завершившееся в Италии, говорит о том, что из детских штанишек он вырос. Но детская непосредственность так и рвётся из Вольфганга, стоит ему заговорить: она, по-моему, и есть неиссякаемый источник его души. Восхитительная наивность уступила место благоразумию во всём, что говорит; но Вольфгангу дано оживить любую беседу удачно вплетённой в неё шуткой. С какой теплотой и каким тактом вспоминал он о разных подробностях своего дебюта в Линце и о пребывании в нашем доме! Это так любезно с его стороны!

О собственном творчестве он говорит не особенно охотно или старается отделаться отрывочными замечаниями. Когда я сказала ему, что не понимаю, как он успел во время путешествия написать помимо оперы и церковной музыки много инструментальных опусов, скрипичный концерт — который мы услышали, кстати, в тот же день, — а в Риме в дополнение ко всему сочинил несколько симфоний, он с застенчивой улыбкой ответил: «О чём вы, госпожа графиня, всё это незначительные попытки, вряд ли достойные упоминания». Вот как сдержанно относится он к себе!

Вообще мне кажется, что в его груди шумит вулкан, огонь, который его всё время пугает и заставляет изо всех сил стараться, чтобы не допустить извержения.

А у отца сложился культ собственного сына. Я об этом начала догадываться ещё в Зальцбурге, когда мне зачитывали его письма. Для него Вольфганг — самый выдающийся пианист, лучший скрипач и самый непревзойдённый композитор. Слов нет, похвально, когда отец так любит своего сына, но когда чувства перехлёстывают через край — приятного мало! Не могу не вспомнить слов старика Гассе — год назад мы говорили с ним о семействе Моцартов по пути в Вену. «Для своего возраста малыш добился небывалого, — сказал он. — Его музицирование сравнимо с уровнем наших первейших виртуозов, а те композиции, которые попали ко мне в руки, свидетельствуют о чрезвычайно рано сформировавшемся таланте. Его отец образованный и вполне светский человек. Но ему не следовало бы слишком баловать сына и сверх всякой меры кружить ему голову воскурением фимиама. Это единственная опасность, которую я сейчас вижу». Да, и опасность кажется мне сейчас особенно актуальной. Не в том смысле, как о ней говорил наш добрый Гассе. Нет, Вольфганг Амадей решительно ничем не напоминает самовлюблённого, обуреваемого манией величия художника — от этого его хранит природная скромность. Нет, он как бы находится сейчас между жерновами детского послушания и стремления к свободе, и это может сковать его творческую натуру. Он страдает — я уверена! — когда его демонстрируют как диковинное животное в ярмарочном балагане, страдает глубоко и искренне. Как гений на барщине или, точнее говоря, как птица в клетке! О, поскорее бы он обрёл свободу!

Этим идущим от чистого сердца пожеланием, которое Вы, мой дорогой Вальдштеттен, конечно, разделяете, я и завершу моё письмо.

Остаюсь дружески преданная вам

Аврора фон Шпик.

Сан-Ремо, 12 января 1771 года».

Барон Вальдштеттен складывает письмо и переводит взгляд на потрескивающие в камине щепки. Немного погодя встаёт и с подсвечником в руках идёт к клавиру, берёт лежащую на нём скрипку и начинает играть по нотной тетради рондо Моцарта. Францль сидит в соседней комнате и удивляется: его господин несколько недель не притрагивался к скрипке, а гляди-ка, играет, да как бодро! Подслушивая под дверью, он покачивает головой и думает: «Странно! Письмецо от графини подействовало на него лучше всех снадобий доктора Берндхарда. Хотел бы я знать, что она ему написала!»

— Ну и скрипучий же ты голос привёз нам из Италии! — умиляется матушка Аннерль с деланным ужасом, обнимая горячо любимого сына. — А я-то думала, по ту сторону Альп красивые голоса растут прямо из земли, как цветочки на наших горных лугах.

— Подождите, матушка, чуть-чуть, и я спою вам арию из «Притворной пастушки» так, что наш великокняжеский придворный певец Шпицэдер покажется вам жалким недоучкой, — улыбается Вольфганг, стараясь говорить как можно более низким и звучным голосом.

— Как же ты похудел, малыш ты мой, — продолжает сокрушаться матушка Аннерль, — они там что, всё время постятся?

— Вот чего нет, того нет, матушка. Но если каждый день утром, днём и вечером тебе подают одни макароны, то под конец и сам в узенькую трубочку превратишься. Поэтому я заранее радовался жареной печёнке с кислой капустой. Это блюдо я готов есть хоть каждый день. Глядишь, трубочка-то и расширится!

— Раскормить тебя для меня одно удовольствие! А ты, Польдерль, почему ни звука не проронишь? И лицо такое постное, будто у тебя желудок одними макаронами набит. Неужто на еду получше денег не заработали?

Она смотрит на него с лукавством, но и с любовью в глазах.

— Нет, заработали мы неплохо; достаточно, по крайней мере. И недостатка мы ни в чём не испытывали, — говорит Леопольд Моцарт.

— А разные драгоценные вещицы и другие приятные для глаза безделушки где?

— Насчёт этого в Италии скудновато. Народ там прижимистый, лишних денег ни у кого нет. Зато Вольферль получил орден Золотой шпоры. Он всё остальное перевесит!

— Твоя правда! Покажи, Вольферль, как он выглядит! — радуется Наннерль.

Брат копается в своей дорожной сумке, пока не находит и не прикалывает к груди дорогую награду.

— Ну, как я всем нравлюсь? — спрашивает он, надувая щёки.

— Вот это да! — восклицает матушка Аннерль. — Ты у нас стал настоящим кавалером!

— А он и есть кавалер, — с гордостью объясняет отец. — Надо вам знать, до сего времени святой отец вручил этот орден только одному немецкому композитору: Кристоферу Виллибальду Глюку. Награждённый этим орденом получает одновременно и титул кавалера. Поэтому он называет себя сейчас кавалер фон Глюк. Так что Вольфганг и он кавалеры одного ордена.

— Нет, ты только посмотри, выходит, теперь мой сыночек принадлежит к числу избранных — с голубыми прожилками на заднице, — хохочет матушка Аннерль и хлопает в ладоши.

— Это я смогу проверить, когда посмотрюсь голым в трельяж. В нашем жилище в монастыре Сан-Марко такой мебели не было.

Матушка Аннерль продолжает от души смеяться, к ней присоединяются все присутствующие. Шутка за шуткой, и всё путешествие по Италии разворачивается в форме вопросов и ответов в весёлую цепочку занятных приключений самого разного рода.

Любопытство влечёт Вольфганга в его комнату: проверить, всё ли там на месте? Он берёт Наннерль за руку и ведёт за собой. Когда он видит, что всё осталось, как было до отъезда, лицо его светлеет. Счастливый, он обнимает сестру и говорит:

— Carissima sorella mia [70] , мой маленький зверинец в целости и сохранности — благодаря тебе! Как тебя отблагодарить за это? У меня ничего, кроме любви, нет. Возьми её, мою любовь, — сколько хочешь!

— Будет тебе, Вольферль. С меня и маленькой её частицы хватит, — улыбается ему Наннерль, — тебе знаешь какое большое сердце нужно будет, раз ты у нас кавалер ордена? Да от тебя теперь зальцбургские девушки глаз не оторвут!