Чтение онлайн

Но вся хохма была в том, что он раскололся при свидетеле. И нарушил кодекс мафии. А у него, у кодекса, когда его нарушают, появляются тошнота в желудке и непреодолимое желание убить нарушителя. И ему, кодексу, глубоко плевать, что на нарушителя какой-то нехороший человек, посредством давления на коленку, стучания по носу и наведением пистолета произвел неизгладимое впечатление, под воздействием которого и состоялось нарушение.

В общем, по разговорчивому хуцпану можно было шить деревянную рубашку. Оглядываясь назад, я припоминал, что просматривалось в его облике что-то от скорого покойника. Ну, не жилец он был, понимаете, что я хочу этим сказать? Я просто не видел причин, по которым он смог бы остаться в рядах живущих. Все равно его заложит напарник, у которого бас гуще, чем у парохода во время случки с пароходицей. Заложит хотя бы потому, что ему своя задница на порядок дороже товарищеской. И я его, говоря на чистоту, понимал.

Но мне от этого легче не становилось. Понимать все, вплоть до того, как ежики ежат делают — это одно. А вот догадаться, чем мне может помочь смерть невоздержанного на язык истребителя таксистов — это совсем другое. И я благополучно продолжал не понимать, все так же таращась в темноту комнатного неба.

Было глупо, досадно и обидно просто так лежать и ничего не делать. Даже не так. Лежать и не иметь возможности ничего сделать — вот как. И Четыре Глаза останется неотомщенным. По крайней мере, еще две недели. Потому что так сказали медики. А я медикам привык с детства верить. С тех самых пор, как у меня вырвали первый зуб. Да и как не поверить, когда я валялся в койке, не похожий ни на рыбу, ни, тем более, на мясо, и мститель из меня, получается, был никакой. Очень подозреваю, что я даже в туалет в ближайшие дни буду стараться ходить через два раза на третий, потому что — больно. Не писать, не пугайтесь. Шевелиться больно.

Впрочем, медики тоже люди, тоже ошибаются иногда. И мне очень хотелось думать, что мой случай из тех, которые называются «врачебной ошибкой».

За стеной затопало, и звук шагов больно и неприятно отозвался в мозгу. Я поначалу не понял этой хохмы и собрался было обидеться на свое привередливое серое вещество. Но потом сообразил, что оно не виновато, а виноват грузовик, изнасиловавший мою старушку-«Волгу» в самой извращенной форме, так, что после этого акта она уже никому на хрен стала не нужна. И ей теперь был один путь — на свалку. А мне, соответственно, в больницу. С диагнозом, скорее всего, «сотрясение головного мозга и множественные ушибы мышечных тканей». Впрочем, формулировка вполне могла звучать по-другому, я не в обиде, я не медик, диагнозов почти не ставил. Если не считать единственного случая, когда решил, что у моей — была такая — собаки запор и прописал ей слабительное. Хорошего из этого опыта получилось мало. Такса трижды за ночь загадила половик в прихожей, а потом при первом удобном случае сделала ноги от такого заботливого хозяина. Я погоревал, выпил бутылочку «Русской» и после этого зарекся выносить диагнозы — пусть этим занимаются доктора, у них лучше получается. После шести-то лет университетских тренировок.

В общем, я лежал и страдал головой, похожий на Соловья-разбойника, который по глупости решил распить литр-другой с Ильей Муромцем. Мне было так же хреново и так же беспросветно. Я не только свистеть не мог, я сейчас даже матом не рискнул бы заругаться, боясь, что это меня напрочь доконает.

А шаги в коридоре вдруг прекратились. Самое интересное — именно у двери той палаты, что имела честь принимать меня, болезного. Потом стало еще интереснее, потому что, скрипнув, дверь отворилась и в нее кто-то протиснулся. Решив, что этого маловато будет, этот кто-то пошуршал ладонью по стене и, нащупав выключатель, нажал его.

Яркий свет еще раз залил комнату. Я, человек хитрый и во многих местах, как калач, тертый, предусмотрительно зажмурился за миг до вспышки и тем избегнул временного ослепления. А когда снова открыл глаза, то увидел самое в своей жизни — богатую, знаете ли, на разного рода ублюдков, придурков и просто маньяков всех разновидностей — идиотское существо.

Круглая, как арбуз, и в таких же пятнышках, голова, по верху которой еще кое-где торчали наиболее выносливые из волос. На носу, которого вообще почти не было — две ноздри на все, про все, так что прямо удивительно, как они там вообще держались — сидели квадратные, сцепленные посередине дужкой, окуляры очков. Губастый, как у пони, рот, непрерывно пережевывал жвачку. Да фиг с ней, со жвачкой — главное было все-таки в окулярах. Потому что направлены они были на меня.

Я ответно вытаращился в квадратные блестящие стеклышки, рассчитывая если не напугать, — в моем положении глупо было надеяться на такой блистательный, тотальный успех, — то хотя бы смутить пятнистого очкарика.

Фигушку. Гуманоид, хоть и перестал на мгновение мотылять челюстями, но отнюдь не оттого, что засмущался моего пристального взгляда, а чтобы задать следующий глупый вопрос:

— Не скажешь, где тут человек после аварии?

Впрочем, вопрос был глупый, только если рассматривать его с моей точки зрения. Я не имею в виду лежачесть положения. Я имею в виду себя, как такового, как человека после аварии. И спрашивать у меня, где я — это то же самое, что спрашивать меня — я это или все-таки слегка нет? Не очень умно, в общем.

Но человек с квадратными очками — жуть, натурально; ничего глупее в жизни не видел, еще бы треугольные для полного счастья нацепил, — мог и не знать, что я это я. Я знал, а он — нет. Ну, бывает. Поэтому я решил ответить. Разлепил губы и прохрипел:

— Скажу. Здесь я. А в чем проблема?

— Да ни в чем, — странный, как заноза в заднице, мужик шмыгнул носом, провел рукой по голове и вышел за дверь. Согласно лозунгу — не забыв выключить за собой свет.

Я удивился. На первый взгляд визит был совершенной чушью. Ну, посудите сами — приходит товарищ, которого я раньше даже во сне не видел, интересуется у меня, где тут я, и тут же уходит. Ни кто он такой, ни зачем приходил, не сообщает. Смысл такого похода ловко ускользнул от меня и после того, как я бросил на него второй взгляд.

Все встало на свои места после третьей попытки штурмовать своим больным мозгом этот вопрос. Я его разгадал. Как семечку. И выплюнул шелуху. Но, разгадав, не порадовался. Выходило, что гуманоид с квадратными линзами был совсем не такой идиот, как с виду, а идиотом, получается, был я. Как мне от этого ни становилось грустно и обидно, факт приходилось признать. Он был неоспорим, как мозоль на среднем пальце правой ноги.

А почему? Да просто. Мужик, как я сильно подозревал, был кусочком той самой рэкетирской мафии, которая ухайдокала Четырехглазого и, не шибко напрягаясь мозгом, отправила на больничную койку меня. И приперся он в больницу совсем не ради того, чтобы пожелать мне скорейшего выздоровления. И даже не для того, чтобы принести извинения за своих друганов, которые поступили грубовато, запаковав меня в собственное такси, как кильку, так, что извлекать пришлось, натурально, консервным ножом. Гуманоид пришел с куда более прозаической целью — разведать, где я нахожусь. Чтобы потом, прихватив с собой пару-тройку штангистов, вынести за пределы клиники, где можно будет без помех разобрать меня, Мишу Мешковского, на запчасти.

Для какой цели им нужен был этот акт вандализма, догадаться было проще, чем сходить в туалет. Я, по собственной глупости, — а заодно воплощая в реальность то, что было написано в моей Книге Жизни, — попал примерно так же, как и кожаный хуцпан, давеча сдавший в моей машине Камену легче, чем какой-нибудь бомж — стеклотару. Разница была только в одном — он говорил, а я слушал. Но услышанное для моих ушей не предназначалось, а потому я, как и информатор, тоже подлежал уничтожению. Неприятно. Особенно если учесть, что у меня на короткое время появилась цель в жизни — отомстить за Четыре Глаза.

Но я купился на внешне безобидный визит незнакомого дядьки. Впрочем, оправдание у меня опять-таки было. Гуманоид, хоть и выглядел дурак дураком, не стал сообщать мне о цели визита. А мне, в моем-то хилом состоянии, трудно с полной отдачей работать мозгом. КПД низковат. Поэтому я и не допер, что к чему.

А задним умом до всего доходить — к хорошему не приведет. Лежа под больничным одеялом, я в этом вполне убедился.

Хотя… Даже заподозри я неладное и, как топором, со всей жесткостью революционного времени, потребуй от пришельца представиться, он мог с легкостью загадить мне уши любой ерундистикой. К примеру, сказать, что является доктором, который перед заступлением на смену обходит тех своих пациентов, которым завтра будет ставить клизму. Или — что он гробовщик, а я ему нужен, чтобы снять мерку для гроба. Можно и еще чего похлеще придумать. Скажем, заявить мне, больному в том числе и на голову, что эта больница борется за высокое звание учреждения не менее высокой культуры обслуживания, а посему он, сантехник Сидоров, пришел ко мне, дабы установить в туалете унитаз, который совпадал бы по размерам с моей задницей.

Но это все было из области умозаключений. В реале же мне предстояло лежать и гадать, когда они соизволят явиться за моей беззащитной тушкой.

Самое обидное, что помощи ждать было неоткуда. Яна, Генаху и прочих я отшил, понадеявшись на собственные гениальность, силу и удачу. Однако гениальный план провалился, сила не помогла, а удача ушла с другим, конкретнее — с водилой грузовика, раскатавшего по асфальту и меня, и своих дружков, и даже машину. Генаха с Яном на меня были теперь злые и колючие, и вряд ли придут даже навестить, а сам я не мог сбегать к ним, чтобы объяснить ситуацию, в силу своей неходибельности. В силу нее же, сердешной, не мог и сбежать, куда глаза глядят, не дожидаясь, когда за мной придут люди Камены.