Чтение онлайн

— Так ведь и мне надо бежать, — сказал Пагель. — Мне жизнь уже стала не мила. Я тоже дошел до точки. Позвольте мне завтра ехать, фрау фон Праквиц. Что мне здесь делать?

Она не слушала. Ею владела одна только мысль.

— Мне нужны деньги! — с отчаянием крикнула она.

— В кассе ни гроша. И я не выпишу непокрытых чеков, это слишком рискованная операция. Я никоим образом не смогу вам достать в два дня такую сумму, которая обеспечила бы вам долгое пребывание вдали от Нейлоэ. Денег стало мало с тех пор, как печатный станок перестал работать. Новых бумажек, рентных марок, почти нет в обращении. Если бы я даже остался на несколько дней, я и то не мог бы исполнить ваше желание.

— Но мне нужны деньги! — настаивала она с непоколебимым упорством. Боже мой, всегда находились деньги, когда они действительно были необходимы! Подумайте, господин Пагель, надо во что бы то ни стало раздобыть деньги. Не могу же я пропадать только потому, что нельзя достать какие-то несчастные марки!

«Много людей погибают от того, что нет каких-то несчастных марок», подумал Пагель, но не сказал вслух. Не имело смысла говорить подобные вещи, они до нее не доходили. Вместо этого он сказал:

— Фрау фон Праквиц, у вас богатый брат в Бирнбауме, через полчаса вы будете там, он, наверное, придет вам на помощь!

— Мне просить денег у брата?! — сердито крикнула она. — Мне унижаться перед братом? Никогда! Ни за что!

Пагель сделал быстрое гневное движение.

— А передо мною вы можете унижаться, да? — крикнул он с негодованием. Перед рабом королева раздевается донага, да? Раб — не человек, не так ли?

Испуганная этим взрывом возмущения, она отступила назад, бледная, дрожащая.

— Вот здесь! — крикнул Пагель, показывая на дверь. — Вот здесь, в моей постели, умер вчера вечером лесничий Книбуш, служа вам, сударыня! Вы, должно быть, знали его с детских лет; с тех пор, как вы мыслите, с тех пор, как вы говорите, человек этот работал ради вас и ваших несчастных марок, он изнывал от страха, он мучился, — спросили вы хоть раз, что он выстрадал, как он умер, как томился? Хоть словечко об этом проронили? Нейлоэ стало для вас адом! А думали вы, каким адом оно было для этого старика — ведь он-то сбежать отсюда не мог — он и не сбежал! Он приполз на четвереньках, он до последней минуты выполнял свой долг…

Она стояла бледная, вся дрожа, у стены. Смотрела на него широко раскрытыми глазами…

— Я дезертир? Я трус? — все яростнее кричал он и все сильней чувствовал, что нервы сдают. Он и не хотел и все же должен, должен был все высказать, наконец-то высказать.

— Что вы знаете о трусости и о мужестве? Я тоже считал, что знаю. Я думал, что быть смелым — значит стоять прямо, когда рвется граната, принести, как собачка поноску, осколок гранаты… Теперь я знаю, что это глупость и пустое удальство; быть смелым — значит терпеть, когда уже мочи нет терпеть. Смелым был вот этот старый трус, который здесь умер.

Он бросил на нее быстрый светлый взгляд. Он сказал:

— Но должно быть что-то большое, ради чего стоит быть смелым. Должно быть какое-то знамя, за которое стоит бороться. Где ваше знамя, фрау фон Праквиц? Вы бежите первая!

Настало долгое, унылое, тяжкое молчание. Пагель медленно подошел к письменному столу, он сел, он уперся головой на руку.

Ну, хорошо, он заговорил, все, что накопилось за последние недели, высказано, — а что дальше?

Женщина отделилась от стены, она тихонько подошла, легко положила ему руку на плечо.

— Господин Пагель! — тихо сказала она. — Господин Пагель, — все это верно, я эгоистичная, трусливая, легкомысленная женщина, — не знаю, сейчас ли только я стала такой, но я такая, вы правы. Но ведь вы-то не такой, господин Пагель, ведь вы другой, не правда ли?

Она ждала долго, но он не отвечал. Плечо под ее рукой не шевельнулось.

— Будьте же еще раз тем, чем вы были до сих пор: юным, самоотверженным, — не для меня, господин Пагель, у меня действительно нет знамени для вас. Но я надеюсь, что вы останетесь в Нейлоэ до тех пор, пока не вернутся мои родители. Я прошу вас перебраться на виллу. Господин Пагель, я все еще надеюсь, что Виолета в один прекрасный день постучится в ту дверь… Не уезжайте! Пусть усадьба не будет совсем одинокой, когда она вернется…

Снова продолжительная тишина. Но уже другая тишина, полная ожидания. Фрау фон Праквиц сняла руку с его плеча, она сделала шаг к двери. Он молчал. Она сделала второй, третий шаг, она взялась за ручку двери — тогда Пагель спросил:

— Когда приедет ваш отец?

— У меня с собой письмо к отцу. Я еще сегодня опущу его во Франкфурте. Я думаю, отец сейчас же вернется, как только узнает, что мы уехали. Значит, через три-четыре дня.

— До тех пор я побуду, — заявил Пагель.

— Благодарю вас. Я это знала.

Но она не уходила, она медлила, она ждала…

Он пошел ей навстречу. Он устал от всяких околичностей.

— Насчет денег, — сказал он коротко. — В кассе у меня около ста рентных марок, вы их получите. В ближайшие дни я продам все, что можно продать, вы уже решили, где будете жить?

— В Берлине.

— Где именно?

— На первых порах в гостинице.

— В той, где служил Штудман? В гостинице «Регина»? — спросил он. Деньги я буду переводить по телеграфу ежедневно… Какая приблизительно сумма, вам нужна?

— Ах, всего две-три тысячи марок — только для начала.

Он не дрогнул.

— Вы ведь знаете, я не вправе продавать инвентарь: это запрещено, и я буду за это отвечать. Вы подпишете, фрау фон Праквиц, заявление, которое оградит меня перед вашим отцом. Вы подтвердите, что все незаконные сделки по продаже инвентаря совершены по вашему распоряжению. Вы, далее, подтвердите, что осведомлены о неточном, а иногда и неправильном ведении книг, словом, что все мои мероприятия одобрены вами…

— Вы очень суровы со мной, господин Пагель, — сказала она. — Вы не доверяете мне?

— Ваш отец, может статься, скажет, что я утаил какую-нибудь сумму, что я подделал счета. Ах, боже мой! — крикнул он нетерпеливо. — Что тут толковать? Да, я не доверяю вам! Я потерял всякое доверие.

— Напишите текст заявления, — сказала она.

Пока он отстукивал письмо, фрау Эва ходила взад и вперед, машинально брала в руки то одно, то другое, — с задумчивым видом и без единой мысли в голове, чувствуя облегчение от того, что он исполнил ее желание.